Занятия в Высшей инженерной школе прекратились с приходом июля, и кадеты уже вышли в лагеря. Август также был месяцем отдыха для руководящего состава Школы — за учебными лагерями сразу же следовали вакации. Генерал-майор Ломновский с семьей всегда проводил это время в Красном Селе, из года в год снимая в тихом пригороде один и тот же дом.

В телеграфном сообщении Костя просил его приехать, пообещав встречать на перроне — остро нуждался в информации.

Стояла июльская жара, но его познабливало. То ли мышьяк все еще... то ли нервы. Второе скорее, потому что он невольно ловил себя на странном ощущении и не раз уже — будто Ахтырцев где-то рядом, как и всегда. Где-то здесь… может за спиной и прямо сейчас. Костя осторожно оглядывался, боясь вспугнуть. После встречи в сквере Инженерного замка готов был увидеть что угодно и даже желал этого, но... нет.

Неуютно и непривычно было одному. Странное дело — видел все и даже участвовал… Что человека нет и больше не будет никогда, он понимал, но осознать это целиком и полностью не получалось. Будто что-то мешало этому. Не принимал видимо разум подобную несправедливость. Возмущался и протестовал, бунтуя.

Вздохнув, мужчина обменялся взглядами с жандармами. То ли няньками, то ли надзирателями, то ли следующими убийцами — уже и не знал. Но не было ни опасения… ничего не было. Стоял и смотрел опять на уходящие за поворот рельсы.

Проект Царскосельской дороги был первым опытом строительства железной дороги и организации железнодорожного акционерного общества в России. Новым опытом стали разработки руководящих документов его деятельности, эксплуатации дороги и взаимодействия правительства с акционерным обществом. На нем учились и организаторы, и будущие инженеры-путейцы.

Но сейчас Константин старался думать о забавном, цепляясь за детские воспоминания, в надежде прогнать ими неприятный внутренний озноб.

Дело в том, что громкие паровозные свистки вначале наводили настоящий ужас на публику и тогда начальство приказало заменить их музыкой. Для этого впереди дымовой трубы паровоза ставились особо выписанные для этого из-за границы орга ны, исполнявшие разные музыкальные пьесы с аккомпанементом сильных труб и барабанов. Ручку органа во время хода поезда вертел особый агент службы движения. С тех пор прошло почти десять лет…

Поезд дал знать о прибытии привычным уже свистком. Константин шагнул ближе к краю перрона, жандармы дернулись следом.

— Осторожнее, Ваше высочество!

— Благодарю за заботу, — оглянулся он, остро взглянув. Служивые замерли на расстоянии.

Ломновский, как и Константин — в гражданской одежде, вышел из одного из вагонов, названных «бе рлинами» — с крытыми кузовами и мягкими сиденьями на восемь человек.

Поздоровавшись, мужчины постояли молча, давая толпе обтечь себя с разных сторон. Пахнуло духами, резко ворвавшимися в моду в последний год. Звучали солидные мужские голоса и манерный женский щебет — из вагонов классом повыше выплывали дамы в шелестящих шелках, сразу же распуская над собой цветные зонты, отчего перрон стал похож на пышную клумбу. Прислуга тащила следом багаж и детей.

— Не желаете где-нибудь посидеть? — предложил Константин.

— Благодарю, но сидеть устал. И желательно бы мне вернуться следующим рейсом, Константин Николаевич. Благодарен вам — сам рад вырваться ненадолго и предаться приятной беседе, но Анастасия Кирилловна моя, как всегда… Мой ангел опять недомогает, — расстроенно доложил Ломновский.

— Простите, что обеспокоил вас своей просьбой, но это вынужденно. Мне также жаль Анастасию Кирилловну. Действительно ангел воплоти — ее ведь обожают все ваши кадеты? — улыбался Константин.

— Да ведь только она и смягчает меня… слушаю вас внимательно — о чем ваши вопросы? — резко посерьезнел Ломновский, настраиваясь на основной разговор.

— Их несколько. Знать бы — что еще ко всему прочему мне нужно, — задумался Константин, — послушайте… я помню, кажется, Людвига фон Штиглица, но не его сына Александра. Расскажите о нем.

Мужчины неспеша прохаживались по опустевшему перрону. Жандармы замерли поодаль, наблюдая за ними. Крыша над платформой давала тень, чуть поддувало сбоку из-за вокзальной стены — в целом было комфортно и разговору ничего не мешало.

— Два года уже, как Александр фон Штиглиц вступил в наследство и является новым банкиром Российского императорского двора. Хорош собой, тридцати трех лет от роду… — замолчал вдруг Ломновский — Константин тихо смеялся, прикрыв ладонью глаза.

— Простите… знали бы вы, как далек я был ото всего этого! Банкир Императорского двора говорите? Ну что же… Продолжайте тогда, Петр Карлович?

— Вам простительно — были плотно заняты флотской службой. Так значит — Александр Штиглиц... В некотором роде он незаменим благодаря связям отца. Через банкирский дом барона Штиглица мы поддерживаем отношения с банкирскими домами Амстердама, Лондона и Парижа. Для строительства Петербургско-Московской железной дороги, которое сейчас разворачивается, он уже реализовал три 4-процентных займа и это не предел, насколько я понимаю.

— Занимает одну из самых значимых финансовых вершин державы, — заключил Константин, все еще отстраненно улыбаясь.

— Кроме того, в прошлом году биржевым купечеством Санкт-Петербурга был избран председателем Биржевого комитета.

— Вероятно, это много… простите — я действительно несилен в этом, но мне доступна логика. И она категорически против того, что… неважно! Штиглиц — еврейская фамилия?

— Да, Людвиг фон Штиглиц был немецким евреем. Но еврейство, как известно, передается по матушке. Амалия Готтшалк из рода славян-венедов. Их сын Александр крещен в православии. Женат на прелестной Каролине Миллер, их сын умер младенцем и других детей пока еще нет, но есть воспитанница трех лет.

— Как Людвиг фон Штиглиц получил свои первые капиталы?

— На соляных копях Тавриды, торгуя солью. На родине не был так успешен, капиталы его начались в России. Что-то еще, Константин Николаевич? Нет-нет, я еще не спешу, у нас есть более получаса.

— Прекрасно, — задумался Константин, морща лоб: — Мне кажется, вот-вот что-то пойму… но мысли заняты другим, они о погребении. Потому никак и не соберу их толком... Виктор Арсеньевич внезапно преставился, вы помните его?

— Как же! Но отчего, как так? — резко побледнел вдруг Ломновский.

— Присядем. Что не так с вами, Петр Карлович? — увлек Константин мужчину к скамейке.

— Сама тема смерти для меня крайне болезненна, — вытирал тот пот со лба, — страшно боюсь потерять жену. Кажется, я убиваю ее своей любовью. Смотреть на других не могу, а она будто гаснет с каждыми родами, становясь почти прозрачной… Совсем молодой человек ведь был! Что с ним случилось? Где будет погребение и когда? Я могу быть там с вами!

— Благодарю вас, но спокойно езжайте в свое Красное Село. Это будет только через два дня и в Тихвинском монастыре.

— А отчего там? Он из тех мест?

— Отчего? Да оттого, что мученик. Где же еще ему лежать?

— Тогда и... пожалуй, — мрачно согласился Ломновский.

Константин задумчиво кивнул.

Все несчастья, падающие на род Романовых, отец считал последствиями того, что сделали с Иоанном Антоновичем, узником Шлиссельбургской крепости. Его могилу искал покаянный Александр I. Велел перерыть весь крепостной двор и окрестности, но потом оказалось, что тело низверженного в младенчестве императора давно уже покоится в Тихвинском монастыре.

— Тогда еще вопрос... — тема мучеников, мелькнув молнией, ожидаемо свернула его мысли на Казарского, а с ним и…

— Меня интересует Юлия Михайловна Грейг. Ее дети, полная история этой семьи…

Вопросы закончились как раз к отходу поезда. Прощаясь, Ломновский кивнул в сторону молчаливых жандармов:

— Эти господа — ваша охрана по всей видимости?

— После вашего рассказа… — усмехнулся Константин, — пожалуй, что все-таки охрана.

Тихое пение монастырского хора и мелодичное позвякивание кадила, курящего ладаном, вплеталось в общее настроение благоговения и скорби, способствуя внутренней молитве.