— Ему бы в опере петь, — очарованно шептала Ее императорское высочество, — прекрасно! Не правда ли?

— Далее будто заявлена и ария, — едва слышно ответил муж.

Допев свою партию и делая шаг в сторону, мужчина будто уступил место и в песне также. И да — его взгляд на княжну говорил о многом. Девица же шагнула вперед, прикрыла ресницами глаза… чуть приподняла ладонями вверх руки в длинных театральных перчатках…

Константин замер — зазвучало лирико-драматическое сопрано, голос был поставлен идеально:

— Нас тогда без усмешек встречали

Все цветы на дорогах земли…

Далее два прекрасных голоса слились в одно:

— Ничто на земле не проходит бесследно, и юность ушедшая все же бессмертна...как молоды мы были...

Император Николай Павлович был молчалив и в ложе, и по дороге с концерта в Зимний. Выйдя из экипажа, вдруг пошатнулся… попросил сына, подхватившего под руку:

— Зови врачей — дышать трудно, что-то и рука… и в груди также… болит. Худо дело, Костя.

Молчал все то время, пока врач делал все возможное, чтобы облегчить его состояние — императора раздели и удобно уложили полусидя, дали выпить травяной сбор: пустырник, валериана, боярышник. На область сердца поставили горчичную примочку.

Но все усилия были тщетны — менее чем через час Николай Павлович скончался. Последними его словами было: — Не жалею… ни о чем. Костя, сын… Анастасия — Воскресшая… Адини!

Костя тихо плакал, держа в ладонях остывающую руку отца. Давилась рыданиями за его спиной Катя, гладя по спине и плечам.

— Ваше императорское величество… следует отдать распоряжения, — вернули к реальности слова кого-то из придворных.

После коронации, несколько дней спустя, Горчаков вручил императору ключ от скрытого сейфа:

— Не ведаю, как говорится, что там внутри, Константин Николаевич. В дальнейшем как пожелаете… но ключ принято хранить у канцлера.

— Непременно, Александр Михайлович, — кивнул Константин, — а теперь прошу оставить меня.

Присев за отцовский стол в большом императорском кабинете, мужчина задумался. Долго сидел так — впервые после суеты последнего времени один, в молчании и тишине. Не слышались рядом мужских голосов соратников и подчиненных, не ворковала, утешая, Катя. Не щебетали, пытаясь отвлечь, дочери.

Вздохнув, огляделся — когда-то давно здесь состоялась казнь мадам Грейг… вон в том кресле она сидела. Сейчас ничего не шевельнулось внутри, воспоминание не пробудило никаких чувств — двадцать лет прошло. Пройдя к камину, он выдвинул боковую панель и обнаружил там дверку сейфа. Ключом следовало произвести несколько манипуляций с равными промежутками времени… наконец, замок щелкнул, дверца распахнулась.

Разложив на столе несколько «дел», Константин пробежался взглядом по названиям: «Пугачев»? Ну… пускай будет он — открыл он папку и принялся за чтение.

Отложив изученные бумаги, покачал головой — засекреченность этих документов показалась неоправданной. Французский след… и что с того? В российской истории или они, или бритты гадили — больше просто некому. Турки, те всегда действовали открыто — нападали да грабили.

Следующее «дело» было с пометкой «Эфир». Предположив, что изложение близко к научному, а значит, займет слишком много времени, эти бумаги Константин на время отложил. Да и не так это было интересно — эфир был уже известен повсеместно, им пользовались и продолжали находить все новое применение. Существовал даже Институт эфира, а еще строгие международные договоренности, регламентирующие его применение — исключительно в мирных целях.

Открыв папку, не подписанную совсем никак, Костя вздрогнул…

Поднес ближе к глазам сшитые в одно при помощи скоросшивателя листы… отложил. Надел очки и какое-то время сидел с закрытыми глазами, не решаясь… Неужели — Таис? Это были письма, и их было много — довольно пухлая пачка.

Они не виделись больше двадцати лет, хотя он знал об этой женщине все — что счастлива с Сергеем, что они построили чудесный дом с видом на море, что по слухам в свои сорок она выглядела прекраснее, чем в молодости. Что многие мужчины влюбляются в нее с первого взгляда, но только не грешно, а преданно. Что умна, талантлива, успешна, семья их богата… Детьми также — четверо сыновей и дочь.

А вот им с Катей Господь сыновей не дал — только пять дочерей, которых он, впрочем, безумно любил. Утешая плачущую жену, в который раз родившую девочку, он шептал ей:

— Зато как удобно — не находишь? Еще неизвестно, что выросло бы из цесаревича… — жена фыркнула сквозь слезы, — да-да! А у меня когда-то будет возможность выбрать достойнейшего из племянников.

— Да кто же сомневается, Костя, что это будет только Александр Александрович? У тебя к нему огромная слабость.

— Ему донесли, представляешь — что дед наш будто бы некий гоф-курьер Бабкин? И он ответил — «Прекрасно! Мы русские», — тихо смеялся он тогда, — а когда сказали, что это, возможно, и не так… воскликнул — «Прекрасно! Мы законнорожденные!»

— Шутишь все, — расслабилась на подушках Катя.

— Отдыхай, у нас с тобой прекрасные девочки. Спасибо тебе за них, — поцеловал он тогда жену во вспотевший лоб.

Не то, чтобы красавица, но спокойна, мила и умна… эта девица, а потом и жена стала ему вначале приятельницей и любовницей, а со временем другом и любимым человеком. В чем-то отец был прав — надежный спокойный тыл без любых сюрпризов при его занятости и заботах дорогого стоил.

И только потому, что так высоко ценил свою Катю, он совсем запретил себе видеться с Таис. А она в свою очередь никогда не бывала в столице… по той же причине?

Или, может, — бывала? Помнится, она обожала когда-то Петергоф. Инкогнито, оставаясь неузнанной, могла и бывать там, когда навещала мать.

Не только в музыке — при совершенно спокойном отношении к нарядам одним только своим авторитетом она стала и законодательницей мод также. Теперь не только Париж, но и Севастополь, соревнуясь с ним, диктовал всей России — красиво, просто, элегантно, удобно... безупречно. И кто знает… каждая высокая стройная дама под шляпой с широкими полями и густой вуалеткой, встретившаяся ему в парках Петергофа, вполне могла оказаться ею. Но он никогда не подошел бы, даже улови знакомый поворот головы, поступь, жест… и даже услышь ее голос. Страдал, болел бы потом, но не подошел. Это было опасно, потому как непредсказуемо — первая любовь не ушла совсем, но затаилась где-то светлым, а то и жарким воспоминанием, увековечившись в их общей дочери и ее будущих детях.

Глубоко запрятанное чувство могло вдруг вернуться и вспыхнуть подобно сухой спичке. Или нет… но рисковать точно не стоило.

Анастасия действительно выросла точной копией Адини — это понимание и убило отца? Или потрясение от вида внучки просто стало последней каплей для издерганного заботами сердца? Он и сам рад был видеть ее наконец воочию — дагерротип впечатления не передавал. А Севастополь всегда оставался для него в приоритете — самый современный госпиталь, театр, Медицинский женский институт… и обязательно — изысканные драгоценности на каждый День тезоименитства дочери — пригодятся, когда вырастет.

Всё в его жизни со временем наладилось, больные воспоминания перестали быть острыми, приятные грели, стоило только вызвать их в памяти. Таис безусловно осталась в прошлом, продолжая оставаться частью него.

И теперь вдруг это… — открыл он опять папку и принялся за чтение.

«Николай Павлович! Ваше офицерство сетует на бедность… а порой и откровенно нищенствует, с горечью признавая это вслух…»

Прочтя до конца письмо, датированное рукой отца 49 годом, Костя откинулся на стуле, вспоминая…

В следующем году император с Александром Штиглицем изыскали капиталы, достаточные, чтобы повысить жалование всем чинам армии и флота в два раза, не исключив при этом надбавки, но разумно сократив и упорядочив их список и порядок выплат. Письмо это подвигло? Или триумфальное возвращение Невельского, обнаружившего золотые россыпи на Аляске?