Михаил Семенович был масоном, владел крупным собранием книг, и среди редких экземпляров были в том числе древние рукописи — отнюдь не художественного содержания, надо полагать. Воронцов был мистиком чистейшей воды! А о диабазе в плане эзотерического и магического аспектов написаны целые тома. Каждый камень дворца и парка нес свое, тайное значение. Воронцов не просто изучал тайные знания — он претворял их в жизнь. Не забавы ради двадцать лет строили этот дворец якобы в точке пересечения энергии священных мест.

Строительство было закончено в 48 году, и как же я хотела увидеть это чудо! В той жизни не успела, не добралась.

Вино для гостя было куплено, да и вообще я постаралась.

Стол был накрыт на террасе, застеленной золотистого цвета циновкой и украшенной цветами в высоких вазах и легкими кисейными занавесями. К этому времени уже были куплены новые надежные кресла. Роскошная посуда — из моего приданого, как и серебряные приборы, скатерть и салфетки. Резные бокалы, выдержавшие долгое путешествие в Германию и обратно, сверкали хрустальной чистотой.

И я постаралась выглядеть просто, но изысканно — французы всегда были чуть более демократичны, чем прочие европейцы. А еще я понимала, что для Сережи этот гость очень важен. Почему — вопрос второй...

Жюстин Дюссюмье оказался очень обходительным и внимательным худым мужчиной с походкой человека, только сошедшего на берег после долгого пребывания на шаткой палубе. Лет так пятьдесяти, с роскошной шевелюрой и идеально-французским крючковатым носом. Сергею был подарен красиво украшенный «дерринджер» — похожий на бульдожка небольшой пистолетик, служащий будто бы исключительно для самообороны… Мне купец преподнес духи, а потом долго сокрушался и извинялся, понимая, что не угадал — запах был слишком сильным и резким. А я смеялась и хвалила подарок, хотя резеда била в нос не хуже нашатыря. Я тоже приготовила сюрприз, и во французском стиле — «Собор Парижской богоматери» уже был написан Дюма, и история эта ожидаемо пользовалась большой популярностью. Так почему бы не «Belle»?

Письмо к Фредерику было написано и опечатано. Оставалось лишь договориться.

— Ничего сложного, мадам — долина Луары? О, Франция так мала на самом деле! Я с радостью отвезу письмо сам, возможно, сразу получу ответ… — беседа за столом велась на французском — дань уважения гостю.

В России в связи со всеми этими революциями продолжала лютовать цензура, и было интересно узнать европейские новости.

Промышленный кризис, как следствие грянувшего два года назад финансового, продолжался теперь уже больше из-за политической нестабильности, но все-таки шел на спад. Пруссия в свою очередь не стала помогать вечному сопернику. Венгры побеждали и, скорее всего, даже если Австрия сохранит государственность под рукой Габсбургов, то все равно десятилетия еще не оправится от настолько ошеломительного поражения. Вюртемберг же не стал выжидать, как выжидала Пруссия — Вильгельм принялся за старое и уверенно собирал под себя карликовые графства и герцогства. Почему-то я была спокойна — король был скорее собирателем земель, чем агрессором. И ни в какое сравнение не шел с Бисмарком, который действовал бы «железом и кровью».

Я написала Вильгельму прекрасное письмо, как и Ольге с Горчаковым — не хотела терять этих людей. Дала свой новый адрес и, кратко расписав распрекрасную жизнь здесь, благодарила за поддержку в прошлом. Сработает ли почта в такой обстановке — Бог знает.

Хотелось верить.

И все у нас будто бы прошло «на ура», и вечер удался. Но…

Русская версия «Notre-Dam de Рaris» на мой взгляд была сильнее, а француз — купец не в одном поколении и, работая с Россией, язык наш знал. Когда с ужином было покончено, и мы пересели в кресла… я с гитарой, а мужчины с бокалами вина, не особо им, кстати, увлекаясь, под густо высыпавшими на небо и особенно яркими осенью звездами зазвучала «Belle»:

— Свет… озарил мою больную душу…

Впервые здесь я не сдерживала голос, и пусть простят меня те, кто устал за день и уже успел уснуть. Да и не так поздно было — осенние ночи ранние.

И то ли хрустальная чистота осеннего вечернего воздуха… но звучала я, как никогда раньше — голос летел вместе с гитарным перебором то горестно падая, будто в бездну, то возносясь в восторге к ночному небу:

— … Сон, светлый счастья сон мой — Эсмеральда,

Стон, грешной страсти стон мой — Эсмеральда!..

Француз встал… а ночь вдруг взорвалась аплодисментами. И доносились они с террасы соседнего дома — рассекретились мои молчаливые поклонники.

— … Стой, не покидай меня, безумная мечта!

В раба мужчину превращает красота.

И после смерти мне не обрести покой

Я душу дьяволу продам за ночь с тобой!

— Скрипок… как же не хватает здесь скрипок! — отложив инструмент, выдохнула я.

Аплодисменты все продолжались, и француз крикнул туда: — À nous, à nous!

Твою ж… какой — к нам?! Я растерянно оглянулась на Сергея — он с улыбкой пожал плечами, протягивая ко мне руки.

— Франция… в любом случае, это совсем ненадолго, не переживай, — шепнул на ухо.

Двери были закрыты, окна детских выходили на противоположную сторону. Я прислушалась — в доме тишина… и немного успокоилась. А компания в составе девятерых человек — мужчин и дам тоже, действительно нагрянула к нам. Ужинать отказались, но вино мужчины дегустировали. Юноша восточной наружности, совсем молодой еще и в форме татарского эскадрона, преподнес мне несколько поздних роз, похоже, сорванных где-то здесь же. Они поранили его руки шипами, но парень держал лицо.

— Хасбулат Мансур-оглу, — представился, а я покачала головой, жертвуя салфетку из набора — проколы затронули сосуды, и на светлую циновку блестящими темными каплями падала кровь.

Дурдом. Такого я этим вечером точно не планировала. Гости просили спеть еще — повторить, но настрой ушел, да и нельзя так чувствовать постоянно — сердце не выдержит.

— Разве что в утешение получившему ранение, — ломаться было неловко, и я спела. А лучше бы язык себе откусила.

— Хасбулат удалой, бедна сакля твоя…

Восторги постепенно улеглись, новые гости ушли почти сразу, а за ними и Дюссюмье.

Настолько бурный успех был неожиданен, но, если подумать… «Belle» вещь необыкновенно красивая и чувственная. И что с того, что основную музыкальную тему я выпевала голосом? Все равно же прелесть.

Дальше жизнь наша пошла, казалось бы, по накатанной. Но я зареклась устраивать концерты на террасе, да оно и само… неважно, что Крым — осень в октябре чувствовалась уже и здесь.

Казалось бы, эмоциональная встряска осталась в прошлом и постепенно забылась бы, но…

Даша собралась по осенние травы. Те самые, которые засыпающие, а значит самые сильные. Я уже немного разбиралась в них и решила составить ей компанию. Да и была задумка — в Севастополе, как лечебное заведение, устроен был только флотский лазарет с карантинным отделением.

После того, как были приняты противохолерные меры, в России были введены должности санитарного врача (подозреваю, что лет так на сорок раньшетого срока), что положило начало общей санитарной организации. Но вот что именно входило в его должностные обязанности — неизвестно, так что обстановка в лечебном заведении оставалась для меня неясной. А так хотелось привести ее в соответствие с клиникой Земмельвейса в том виде, как я ее оставила! Я знала, что следует делать и как, но опять же — кто мне даст сделать там хоть что-то?

И я придумала — мы с Дашей сделаем несколько образцов мазей… в частности ту, которой лечили Сережины руки, и я пойду с ней к тому же Корнилову. То есть — демонстрация возможностей как предлог завести разговор на медицинские темы и разрекламировать свою компетентность в этом деле. Дальше можно будет привлечь офицерских жен, возможно, даже создать филиал Патриотического женского общества. Чего доброго, и первый институт сестер милосердия открыть. Планов у меня было громадье — та же высшая школа, куда будут переводиться дети матросов, подающие особые надежды. Я даже с радостью пошла бы работать учителем.