Глухо простонав, Юлия Михайловна одной рукой резко подняла чашечку, машинально придерживая второй золотистые ленты кружевной наколки. Частью выплеснув на себя содержимое, одним глотком опустошила чашечку, уронив ее потом на стол и замерла, прислушиваясь к чему-то в себе. В широко распахнутых глазах плескался ужас.

— Вы еще успеете покаяться и причаститься, — заметил Константин, — хотя…

— Там что, действительно — был яд? — кашлянув, хрипло поинтересовался Александр Штиглиц.

Ответом на его вопрос стала отстраненная тирада императора:

— Действительно — мой брат умер весьма и весьма странно, но его уже не было, а только тронь я тогда это воронье гнездо и Империю растащили бы. Заговор против трона, нелепые требования, восстание на Сенатской… Большинство банкирских домов Европы были подключены к денежным потокам, которые обеспечивала им госпожа Грейг с подельниками. Крупные европейские банкиры были решительно настроены к финансовым вложениям на юге России. Вплоть до отделения его от Империи. Тогда мы не были к такому готовы и пришлось закрыть глаза на некоторые вещи. Сейчас уже невозможно это делать. Юлия Грейг… вы хорошая мать. Надеюсь, там нам с вами хотя бы это зачтется. А теперь освободите мой кабинет и дом.

— Все случившееся остается здесь, — напомнил Орлов.

— Я также… прошу вас молчать обо всем, господа, — расцепила зубы женщина.

Константин шагнул к отцу и сдавленно прошептал: — Нельзя дать ей выпить что-то еще… цианид, — после общения с Орловым в ядах он ориентироваться уже гораздо лучше: — И я хочу видеть это, я должен быть рядом с ней.

— Нет, останься! — притянул его к себе отец, крепко сжав предплечья, — Ты помнишь? «Если ты ненавидишь, значит тебя победили». Алексей Федорович! — обратился он к Орлову, — приставьте кого-нибудь к Юлии Михайловне. Пусть не дадут ей навредить себе.

Когда дверь закрылась и они остались вдвоем, Костя открыл было рот, но отец опередил его, неожиданно заговорив совсем о другом:

— Ольга привезла нам спасение, Костя, я не просто так звал тебя в Петергоф.

— В это время я… — с трудом выдавил из себя Константин.

— Теперь знаю. Сейчас не будем об этом и винить себя не смей!

— Наоборот, я… — пытался Константин вставить хоть слово.

— Ни сейчас, ни потом не смей! И я понимаю все твои резоны… и почему здесь были оба Штиглица — также понимаю. Александр чрезвычайно влиятелен, Николай труслив. Брат придержит его и всех Грейгов…

Константин отрицательно качнул головой, но промолчал. Не только поэтому — оба брата невольно стали соучастниками казни, проявив нерешительность и бездействуя. Вероятно, не понимают еще этого сами, но их невольное участие выглядит гораздо… гораздо хуже, чем его — у них-то счетов к Грейг и причин ненавидеть ее не было. Ничего не предприняв на самом деле, они проявили осторожность… возможно, разумную осторожность.

И с этим им теперь жить.

Как и с пониманием неотвратимости возмездия за преступления. Против Семьи ли, против государства ли.

— Я обязательно посмотрю твой прожект, — продолжал отец, — но сейчас, Кости, давай вот о чем — оказалось, что холера происходит от грязной воды. Врачи Тюбингена доказали, что заражение происходит через питьевую воду. Холерная зараза попадает в выгребные ямы домов, а оттуда распространяется по стокам, которые текут в реки и колодцы.

— А лечение… оно также найдено? — нечаянно менялось настроение Константина с непримиримого на слегка растерянное.

— И о нем что-то есть. Церковь начала проповедовать с этого дня — воду следует кипятить, чистоту рук и еды соблюдать неукоснительно. В этом спасение. Курьерская служба задействована вся… и как же я жалею, что во главу всего не поставил когда-то телеграф! Его слишком мало у нас… Я имел разговор с митрополитом Антонием. Святейший Синод также готов поддержать начинание немецких врачей. Этим займется еще и Министерство духовных дел и народного просвещения — князь Голицин. Кости, завтра встанем все на благодарственный молебен, вдумчиво выслушаешь наставление, — дрогнул голос отца, — неужели хоть в этом Господь услышал меня? А сейчас тебе нужно к матери, к Ольге — они ждут нас… им не нужно знать о твоем друге, пожалеем их, Кости. Когда-то Казарцев был моим любимым адъютантом — ты прав… мама твоя тяжело пережила его гибель. Уходим сейчас вместе, я ни на миг тебя не оставлю… — говорил и говорил отец.

Константин не понимал тогда — зачем это, почему? Был озадачен, наблюдая непривычную говорливость отца и даже беспокоился по этому поводу. И все-таки отвлекался на эти разговоры, отвечал что-то сам — был вынужден.

Встреча с сестрой и разговор с ней также отвлекли его.

Только упав в постель, ночью уснул, как убитый — напряжение этого дня измотало его, истощило и выпило, кажется, все душевные силы.

Ранним утром церковь Петра и Павла в Большом Петергофском дворце была переполнена. И вся семья — Мария, Александр и их ближние в том числе, отстояли благодарственный молебен и выслушали наставления по поводу холеры. Договорились об исповеди и причащении в воскресный день.

Вечером отец опять не отпустил его ночевать в Адмиральский домик, организовав семейный ужин. Ольга и Константин жили сейчас в Коттедже, как когда-то в детстве.

Шестнадцатилетний Николай и пятнадцатилетний Михаил, уже почти догнавшие брата в росте, требовали его внимания. Им досталось слишком мало его в прошлый его приезд с Ахтырцевым, который по легенде убыл в Крым. И теперь они одолевали Константина бесконечными расспросами о флоте и его новой должности.

И он рассказывал им всем… своей семье: об архитектурных красотах Севастополя (благодаря Лазареву), об уютной южной бухте и кораблях в ней, перечисляя их все поименно. О целебных черных песках и здоровье Максимилиана. О своих планах по постройке паровиков. А также соображениях корабельного проектанта Глазырина, рекомендовавшего ко всему прочему, к претворению в жизнь давнюю идею контр-адмирала Чистякова — строительство малых канонирских лодок. Так называемого «москитного флота» для оборонительных действий на мелководье Финского залива и прибрежной части Балтики. Эти лодки обошлись бы совсем недорого и их также можно строить паровыми. Говорили о Лазареве. О том, что назначение его Морским министром было бы лучшей идеей из всех возможных. И если он только возьмется…

А потом Орлов известил Константина о кончине Юлии Грейг.

И только тогда Костя понял суету последних суток, нескончаемый круговорот лиц вокруг себя, живого общения и новых впечатлений в связи со всем этим. Понял как-то враз и очень внятно — отец прекрасно знал, что он сейчас должен чувствовать, потому что уже пережил подобное.

Это он в свое время принимал доклады бесконечных гонцов — о том, что веревки висельников оборвались, что Пестель никак не дойдет… потом — о способе захоронения. И это он принимал тогда решения — не миловать и засы пать потом тела негашенной известью, сравняв могилу с землей.

Все, что отец чувствовал тогда, утолив свою ненависть, Костя постигал сейчас.

— Ты никогда не смог бы заставить ее сделать это, Кости. Пойми и прими это. Только я мог внушить ей всю серьезностьнаших с тобой намерений. Только у меня есть право, данное Господом — творить во вверенной им мне стране любой суд. За справедливость или несправедливость его я буду нести ответ перед Ним и никем более. Но в вине ее будь уверен... она есть. И моя есть — позволил процветать безнаказанности и я подпишу… непременно подпишу твой указ. Не казни себя — ты только подтолкнул меня сделать, как должно.

Костя все понимал, кивал, отвечал. А чувство было — на этом жизнь и закончилась. Жизнь в прошлом его понимании — светлая, счастливая, с надеждами и привязанностями. С мечтами и личными планами на нее.

Ольга нашла его на качелях. Теперь он часто уходил туда и качался бездумно, обещая себе вот-вот еще… и вернуться — со Шкурятиным еще не видался и назначение Лазарева надо бы подтолкнуть.

К жизни вернуться.