— Безусловно — расстояния значимые. Но я сопровождал в Санкт-Петербург Его высочество Константина Николаевича, а значит к нашим услугам были услуги фельдъегерской почты — лучший экипаж и самые быстрые лошади.

— Ах-ах… — млела девица, — а правда ли, что Великий князь всегда так мрачен и сердце его закрыто?

— Константин Николаевич прекрасный командир и сердце свое напоказ не выставляет, — смазал тему Загорянский.

— Ах-ах… как же он прав! И как правы вы в своей прямоте, — изо всех сил старалась девица, для приличия прикрывая зубы веером.

— Теперь он станет занимать пост в Морском министерстве под началом Лазарева Михаила Петровича… а, скорее всего, и возглавит Российский флот в недалеком времени — пост военного губернатора Севастополя им уже сдан, — было доведено до меня целиком и полностью.

Он замолчал, девица что-то еще щебетала, а я отвела взгляд, понимая — это мама. Рассказала Тушину о моих метаниях, а тот — Загорянскому.

Я не злилась. Странно было бы, пусти она все на самотек — можно было сразу сообразить. Человек она деятельный — чего я ждала? С Тушиным они уже одно — две души, два уха… нет у нее от него секретов и так только правильно. К кому еще ей обратиться за советом и помощью раз сама не справляется? И я не справляюсь.

Но уже немного зная нашего жандарма, как человека… все-таки не посмел бы он лезть в чужие по сути отношения — не принято здесь так. По-родственному сколько угодно, но вызывать постороннего мужчину на разговор о личном? А он вызвал Сергея на разговор — ни в коем случае не наоборот… может как раз вчера вечером на пруду и поговорили.

Значит, не совсем корректное вмешательство похоже было вынужденным… Тушин уже что-то знает? Ну не на каторгу ж меня погонят в самом деле! А Загорянский значит принял решение говорить со мной. И говорить с ним придется.

Не зря с утра мне тревожно. Думала — просто волнительно, а оно вона как.

Я поискала взглядом барона, который Корф… зачем он вообще здесь? Знаки внимания оказывает, но как-то робко. Не умеет или не старается? Найдя Мишку, кивнула ему на выход — нужно выйти на воздух и подумать. И тут без сопровождения никак.

Мы с братом прошли на террасу, где курили и общались мужчины, потом осторожно спустились по ступеням в сад.

— Комары уже вышли на охоту, — прервал молчание Миша и вытянул из кармана флакон: — У меня здесь гвоздичный настой.

— Давай… — стянула я перчатки и сунула их брату в карман. Осторожно спросила: — Ничего, что выдернула? Танцевал бы еще. Дай щеки и шею тебе натру…

— Вернусь. Ты хотела говорить или помолчим?

— Хороший ты, Мишка…

Комары звенели вокруг, но не трогали. Звуки музыки медленно стихали, скрытые садовыми зарослями и расстоянием. Дорожка, посыпанная обновленной перед свадебным торжеством каменной крошкой, белела под луной и ровно ложилась под ноги.

Нам встретились две пары — пожилые супруги похоже и двое мужчин, что-то бурно обсуждающих. Мы вежливо раскланялись с теми и другими.

— А пошли куда подальше? На тот же пруд, — предложила я.

— Давай. Светло как…

Луна пошла на убыль, но еще оставалась полной. Я шла и думала. Все следовало осмыслить заново, но информации категорически не хватало.

Костя в Петербурге — здесь, рядом. И что? Все равно мы, как две планеты движемся по своим орбитам. Все, как раньше, а его молчанию я сейчас только рада — избавил от метаний и необходимости что-то решать. Мы с ним — позади, теперь только я, дети… и Загорянский?

Сейчас я уже не боялась, что встречу в Севастополе Костю. Боялась теперь другого — что получится, как с Фредериком. Когда чувства к другому человеку еще живы и ты не способен дать то, чего от тебя ждут. А сейчас от меня таки ждут. И крестами обменяться не вариант, да я и сама этого не хочу.

— Как ты пишешь стихи, сестренка? Можно научиться... научишь?

И Мишка отвернулся, застеснялся.

— Девиц очаровывать собрался? — грустно улыбнулась я. Эх, молодость!

— Нет, просто... ожидал, что и сегодня ты что-то исполнишь. Не хочешь, устала?

— Сядем, Миш? — присела я на то самое бревно у пруда.

Здесь было тихо, а если бы дом не возвышался над долинкой, то тишина была бы совсем полной — только комариный звон и цикады.

— Слушай тогда. Только я тихонечко, ладно? — запрокинула я голову к небу, привычно уже прикрывая веки…

— Когда вода всемирного потопа вернулась вновь в границы берегов,

Из пены уходящего потока на берег тихо выбралась… любовь.

И растворилась в воздухе до срока, а срока было сорок… сороков…

И чудаки — еще такие есть! Вдыхают полной грудью эту смесь

И ни наград не ждут, ни наказанья. И, думая, что дышат просто так,

Они внезапно… попадают в такт… такого же неровного дыханья…

Только чувству, словно кораблю, долго оставаться на плаву,

Прежде чем узнать, что "я люблю" — то же, что дышу или живу… — сглотнула я комок, вставший в горле.

— Тая… — прошептал брат, — продолжай, прошу!

— И вдоволь будет странствий и скитаний, страна Любви — великая страна!

И с рыцарей своих для испытаний все строже станет спрашивать она.

Потребует разлук и расстояний, лишит покоя, отдыха и сна…

Я чувствовала, как текут по щекам слезы.

— Я поля влюбленным постелю, пусть поют во сне и наяву!

Я дышу — и значит, я люблю! Я люблю — и, значит, я живу...

— Михаил Рихардович, прошу вас, — раздался из темноты за спиной взволнованно, но решительно, — оставьте нас с Таисией Алексеевной для разговора. Будьте где-нибудь поблизости, не уходите.

— В мыслях не было! — сердито вскинулся Мишка, — вы помешали нам, Сергей Фадеевич. Таисия, мне отойти?

— Да, Миша, как раз хорошо, что так получилось, — повернулась я к темной фигуре и похлопала по бревну рукой: — Садитесь здесь, рядом.

Он сел, мы помолчали. А потом я решила, что говорить сразу и по существу будет и короче, и честнее.

— У меня дети, Сережа.

— Прекрасные дети, — шевельнулся он рядом, — для меня они неотделимы от вас.

— Дети, Сережа… они не от мужа. С Фредериком у нас был договорный… нет, не так — фиктивный брак. Если вы поняли, о чем я.

— Отчего же? Французское fictif, то есть мнимый, вымышленный или условный. Понятие, не оставляющее вопросов.

— Так уж и не оставляющее, — скептически пожевала я губами, — а чьи они спросить не желаете?

— Все настолько прозрачно, Таисия Алексеевна, что спрашивать я не стану. Хотя признаюсь — только сейчас все и сложилось для меня… все моменты, фразы, нежелание говорить о вас. А я все лез с расспросами, мне нужно было знать о вас хоть что-нибудь. Просто упоминание вашего имени вслух, возможность говорить о вас… Тот вечер в аллее-берсо, наши перепалки до этого… согласитесь — прекрасное было время. Уже тогда я все понял о себе.

— И просто ушли, — кивнула я.

— Не просто… Я и сейчас небогат, но тогда был откровенно нищ. В отпуске отправился в столицу, чтобы решить вопрос о выплате надбавок к жалованию. На месте не добиться — только откладывают и обещают. Это так называемые «дровяные» и «угольные», Таисия Алексеевна. Просить вашей руки, а по сути вовлечь в проблему своей нищеты… согласитесь — было бы не по-рыцарски. Я не был уверен, что смогу достойно содержать фрейлину императорского двора.

— Видели бы вы мои «дворцовые покои». Сильно же вы сглупили тогда, Сергей Фадеевич, — отметила я, — я согласилась бы, сделай вы предложение. И средства имелись… хотя вы могли и не знать о приданом, которым императрица обеспечивает фрейлин.

— Рассчитывать в этом на вас?! — поразился он.

Опа… тихо изумилась я.

— А вы смотрю — за махровый патриархат? Чтобы мочь не только с позиции силы, но и с помощью финансов диктовать своей женщине? А я вот за равенство в браке! В разумных пределах понятно, но кошелек только общий и неважно откуда на него упало. Вы лишили себя, а может и меня счастья только потому, что я женщина? И где здесь логика? Та самая, которая железная, мужская?