Все и всегда имеет свои причины. Ничего и никогда не возникает из ниоткуда. Взять того же Лермонтова…
Я выпытала, раз уж Саша сам о нем упомянул. Пили они и полемизировали на философские темы вместе, так значит и отношения были достаточно близкими?
— К пуле на Машуке его привёл собственный характер, который Мишель так и не смог, да и не захотел обуздать, Тая, — признал князь, — друзьями ли мы были — хочешь ты знать? Возможно, так оно и выглядело со стороны, но нет… просто на тот момент во мне более не существовало слабостей. Мишель был замечательно талантлив — нельзя этого отрицать, но успел нажить себе множество врагов… Он унижал, высмеивал, колол словами так точно и прицельно, что обиды эти не забывались годами. Для него это было почти спортом… ты знаешь значение этого слова?
— Смысл его, но не происхождение, — удивилась я. Не знала, что этот термин уже употребляем. Оказалось, что не совсем в том смысле…
— Сокращенное от старофранцузского desроrt — игра, развлечение. Он развлекался тем, чтобы вначале расположить к себе человека, выведать его слабости, а затем ударить туда, где больнее всего. Ирония, сарказм и издёвка, остро отточенные творческим талантом, были его оружием. И пользовался он им без разбора, не щадя ни сослуживцев, ни стариков, ни дам… — заключил брат с сожалением.
Ну, а я вспомнила слова, якобы приписываемые императору, получившему известие о гибели поэта: «собаке собачья смерть» или же «туда ему и дорога» — варианты в воспоминаниях современников разнились. И только словив укоризненный взгляд императрицы, он будто бы отметил, что ушел тот, кто мог бы заменить Пушкина. Но я слишком уважала Николая, чтобы этому верить… взять хотя бы его отзыв о стихотворении «На смерть Пушкина»: «Стихи прекрасны и правдивы, за них одних можно простить ему все его безумства».
То есть… безумства таки имели место.
Но опять же — злым Лермонтов не родился и на то, чтобы обозлиться, у него имелись свои причины, что только подтверждало мою теорию о "Законе всеобщей причинности". И Луи-Филипп тоже ожидаемо пожинал то, что посеял.
А теперь что — очередь за Вюртембергом?
Но я не знала за Вильгельмом настоящего греха, во всяком случае, перед своим народом. Случатся беспорядки, нет ли… было еще не ясно. Но на всякий случай еще в январе мы с Эльзой закупили крупы, бобы, вяленое мясо, топленое масло, сушеные яблоки, муку, сыры, соленый шпик и ячмень для лошади. Стоило все это уже достаточно дорого, но не дороже жизни.
Ольга с мужем вернулись с вод спустя месяц. И тогда же, в начале февраля я получила посылку от Саши, из чего заключила, что на обратном пути заезжать к нам он не намерен. Нежелание не было тому причиной — уверена. Остальное меня не касалось.
К пуховому детскому одеялу, выложенному узорами из бархата в стиле печворк… паре серег и кулона с крупными изумрудами, а еще пуховой шали для Даши, прилагался револьвер «кольт» в смазке. К нему — схема и рукописная инструкция по заряжанию. Мы с Михелем кое-как разобрались с ней и даже пару раз ездили в горы поупражняться в стрельбе.
«Четырнадцатое февраля» состоялось вовремя, ничего не изменилось, да и не могло, собственно — во Франции жахнуло!
Аннушка пролила свое масло.
Я плохо спала и с трудом заставляла себя полноценно питаться. Старалась не думать о муже, но получалось это плохо. Просыпалась среди ночи, будто от толчка и долго смотрела куда-то в потолок или темное окно, слушала детское дыхание рядом…
Анна давно уже уходила ночевать к себе домой — с прикормом постоянная надобность в ней отпала. Свободно раскинувшись на широкой кровати, я однако же не спала по полночи… твердила, успокаивая себя — он предупрежден, он знал, он был готов ко всему этому. Но писем из Франции больше не было, что будто и объяснимо… полное мое спокойствие похоже скончалось в муках. Постоянная тревожность и ожидание плохих вестей изматывали. Даша заваривала успокоительные сборы и только выпив их на ночь, я могла уснуть. Ближе к утру просыпалась…
Каждое воскресенье я посещала службы, но серьезных разговоров с отцом Иоанном больше не вела — еще и на это не было сил. И каждый раз, проходя по притихшим коридорам, поражалась тому, как сильно изменилась сама атмосфера дворца, ощутимо потяжелев и став крайне напряженной.
С расспросами я ни к кому не приставала. Успокаивала себя тем, что известия из Парижского посольства если и были, то не трагичные… в этом случае меня обязательно известили бы.
Ольга навещала нас четко пару раз в неделю, и вначале я к ней внимательно присматривалась…
Как правило, если что-то скрываешь, признаки этого хорошо знающие тебя люди всегда найдут. Я знала ее достаточно хорошо надеюсь… и с облегчением выдохнула в конце концов. Даже если они с Сашей там виделись или хотя бы со стороны посмотрели друг на друга… что полагаю и было главной целью поездки, психологических травм не наблюдалось.
Ей вопросов я не задавала… как и она мне, впрочем, обнаружив в какой-то из дней пятимесячный животик, в котором уже периодически случались танцы моей принцессы. Даша твердо обещала девочку — в этот раз я раздалась в бока, а с Димкой живот торчал пистолетом.
Причина визитов к нам Ее высочества была все та же. Не только для меня… похоже и для нее сейчас Димка оставался единственным светлым лучиком, хорошенькой толстенькой отдушиной в тревожности этого времени. Сбегая от суровой реальности этой зимы, все время у нас она проводила с ним. Эти двое хохотали, учились говорить, проговаривая слоги, гремели погремушками… Сидя у окна в гостиной, Окулова в это время читала женский роман или томик стихов, которые приносила с собой.
И я тоже цеплялась за своего ребенка, как за спасение — развлекая, гуляя с ним на свежем воздухе, приучая к горшку и нормальной человеческой еде — овощным пюре, супам и молочным кашкам. Он давно уже свободно сидел, а когда начал вставать на ножки, держась за прутья кроватки, через Михеля я нашла плотника и часть моей комнаты у входа отгородили, соорудив подобие манежа.
Второй этаж был теплым, но длинные носочки и такая же рубашечка, пусть и тепленькая, все-таки не байковые ползуны — сопле-течение пару раз случалось. Чуть подмерз или Даша принесла что с больницы… но она отнеслась к этому спокойно, а значит и я тоже — иммунитет и правда нужно нарабатывать.
Я ждала писем и известий — любых, и боялась их уже в процессе ожидания. От стука входной двери замирала, со страхом ловила выражение лица вошедшей Ольги… И не Костя… за него я была спокойна. Всегда помнила о нем, но память не согреет ночью… пора бы и забывать? Не получалось… Он не писал после того моего послания, или же Окулова не передавала писем. Ко мне она сильно охладела, это было заметно. Но сейчас я не считала все это важным — с французскими событиями любовные переживания как-то незаметно отошли на второй план. Сейчас я нервничала из-за мужа и ужасно боялась революции за порогом.
А потом в какой-то момент то ли настал предел… но в голове прояснилось. В конце концов, уже умерев один раз, я ведь живу? Живу. Хотя и совершенно сумасшедшей, но настоящей, наполненной событиями жизнью. Разными событиями… но живу же? На какое-то время попустило и к концу февраля я даже заметно поправилась, как и положено в моем положении. Действовали Дашины отвары или устала психовать, но я слегка успокоилась.
Ненадолго.
Пресса гласила, что сейчас демократы требуют всеобщего, равного и прямого избирательного права для всех совершеннолетних мужчин. Что на мой взгляд выглядело вполне нормально — я и женщинам его дала бы.
Но на короля давили не только этим и, в конце концов, он попытался остановить революцию путем уступок. 1 марта был восстановлен либеральный закон о печати 17 года — в 19-м его отменили и правильно на мой взгляд — я всегда была за разумную цензуру. Затем Вильгельм будто бы согласился сформировать либеральное правительство под руководством Фридриха Ремера… я вспомнила — его имя когда-то озвучил для меня Горчаков. За всю зиму, кстати, он навестил нас всего пару раз, что в общем-то и понятно — в воздухе столицы повисло ощутимое напряжение.
