— А еще способ увеличить достаток, — присела я рядом, неотрывно глядя на каминный огонь — и правда на пламя можно смотреть бесконечно.

Переодеваться в домашнее было лень, да и разговор не хотелось прерывать. Но перчатки я сняла — неспеша, палец за пальцем. Нарушаю, не нарушаю... Он-то, скорее всего, просто прятал так свои шрамы, а я у себя дома. Дома можно.

— Верно. Джигит, проявивший удаль в удачных угонах скота и захвате невольников у соседних народов, в глазах своих считается авторитетным человеком. Они проводят жизнь на коне в постоянном риске, и вне набегов и походов уже не считают себя полноценными мужчинами. Но есть там люди, почитающие некий кодекс чести — «къонахалла», особенно в высоких, дворянских родах. И нет для тех, кто ему следует, ничего важнее этого. В чем честь для настоящего къонаха? Соблюдение норм дворянского этикета, кровная месть каждому, кто покусится на жизнь и честь членов рода… А еще люди чести не имеют права совершать набеги с целью наживы, им разрешается только защищать свою землю и народ.

— И они защищают ее от нас? Немного странно, знаешь ли… вместо того, чтобы всех привлечь к этому учению. Хотя чем они будут жить, если придется прекратить набеги? Похоже на лицемерие, тебе не кажется? Нет, Саша... в моем понимании смелость еще не есть честь, — прошептала я.

— Горцев смелостью не удивить, но къонахом ты станешь лишь тогда, когда в спорной ситуации в сердце побеждает милосердие. Человек чести никогда не причинит боли и страдания детям, бережно относится ко всему живому… Я знал там людей, которые, прежде чем срубить дерево, гладили его ствол и винились перед ним, как перед мыслящим существом, объясняли ему для какого полезного дела его потом используют — так их учили отцы… И закон гостеприимства для къонаха священен. Не сумевший защитить своего гостя обречен на позор и презрение. Поэтому жизнь и свобода гостя для него дороже собственной жизни. Нет, Тая — горцы не страшны, во многом они понятны, а в чем-то и достойны уважения, достойны быть друзьями, только нужно суметь убедить их, что ты друг. Или что ты сильнее по воле Аллаха.

— Ты обязательно сумеешь, — отвела я взгляд от каминного пламени, взглянув на будущего наместника на Кавказе, сумевшего в будущем пленить Шамиля и замирить горцев.

Он невесело кивнул.

— Плоха не жестокость — она может быть оправдана… плоха подлость. Я едва успел тогда из Польши к свадьбе Ольги Николаевны. Так случилось — был в Варшаве проездом и внял просьбе о помощи — там случилось очередное восстание, и я возглавил отряд в пятьсот казаков. И разбил их, Тая, отбросив в прусские границы — они заслужили эту кару и жестокость также. Там всегда ждешь нож в спину, там за честь почитают свой гонор. Когда-то они вырезали почти три тысячи русских душ… — сжал он пальцы в кулак, — подгадав время, когда шла пасхальная служба. Безоружных, женщин, детей — резали всех подряд. Суворов ответил подобным же образом. Никто не считал потом их жертв. Не только горцы — все мы жестоки. Война жестока, жизнь неласкова…

Откровенный, пускай и тяжелый разговор, надежный уют своего дома, почти семейный вечер. И очарование прирученного огня... скорее всего, оно еще с тех времен, когда наши косматые предки спасались возле него в пещерах. Вспомнилось вдруг прошлое Рождество — с Дашей и Фредериком. Как он там… защемило сердце. Наверное, я расслабилась, расчувствовалась и вдруг потянуло сломать молчаливый запрет, нарушить границы. Личные. Жестко очерченные для меня вчера.

— Почему ты не хочешь видеть ее, Саша?

— Сестрица… — выпрямил он ноги. Осторожно, скованно. Нахмурился недовольно, тяжело вздохнул.

— Хорошо, отвечу... Я и сам не отдал бы дочь тому человеку, которым тогда был. Отец не хотел для меня военной карьеры и будь он жив, ее бы не случилось. Вот его слова, Таис — у нас и так много куртизанов и декорированных хвастунов… Он мечтал видеть меня агрономом или финансистом и оказался прав — лейб-гвардия сделала из меня того самого куртизана, — ухмыльнулся невесело, — я оказался не готов служить, но слишком нравился женщинам. Романические похождения превзошли интерес к учебным занятиям. Постепенно небрежность в учении переросла в небрежность на службе. В дисциплинарной полковой книге множились записи о взысканиях за многочисленные «шалости». Я заработал репутацию неисправимого повесы и кутилы. В конце концов, рассказы о кутежах и романических похождениях докатились до слуха самого императора, и он выразил большое недовольство столь легкомысленным поведением, что и было немедленно мне передано. Пришлось крепко задуматься над исправлением пошатнувшейся репутации. Тогда я впервые испросил разрешения — на Кавказ.

— Вовремя осознал. Но Ольга? — напомнила я.

— Одна из жертв чертовского обаяния князя Барятинского, — горько усмехнулся он, — уже потом, хлебнув войны и крови, получив почти смертельное ранение в бок… узнав настоящую цену жизни и тому, что есть главное в ней, я со всей полнотой оценил и свои чувства, и всю свою глупость, и немилосердие в отношении Ольги. Если и был у нас с ней мизерный шанс, что навряд ли, то и его сгубил я сам. Богатство, достоинство рода, высокий титул… все это было перечеркнуто моей репутацией.

— Но сейчас, Саша… — потерялась я в этом потоке самобичевания.

— Сейчас же я достаточно умен, чтобы не испортить ей жизнь. А теперь дай и мне покопаться в твоих ранах... Таисия, дочь Алексеева, урожденная дворянка Шонурова, — взял он меня за руку и крепко сжал ее: — То же самое я советовал и Константину Николаевичу — оставить тебя и не портить тебе жизнь. Не знаю, как далеко у вас зашло — о его чувствах к тебе я понял не из откровений, но во многом их наблюдая. И мне также знакомо подобное смятение чувств, я еще помню себя таким же, да только общего будущего у вас нет и быть не может. И спроси я, уверен — он не смог бы внятно нарисовать его, потому что такой возможности нет в принципе! Ни единой… ни шанса!

— Я знаю… знаю, Саша, — поежилась я от его тона, — и он ничего не просил мне передать?

— Просил навестить тебя проездом и узнать благополучна ли ты, — осторожно освободил он мою руку, — на водах Бадена я буду месяц-полтора — более время не позволяет, но затем опять с ним увижусь. Полагаю, он будет подробно расспрашивать о тебе — обо всем, о каждой мелочи.

— Скажи — вполне благополучна, хожу на приемы. Все у меня хорошо, все просто замечательно, — сухо подтвердила я.

— Он сын императора и многое сможет. Полон сил и планов, и он… увлекает за собой, Тая, у него блестящее, большое будущее! Так не режь ему крылья. Что же до тебя… выберешь чувствами, а не разумом и тогда впереди лишь позор. Будь благоразумна, сестрица. Я хорошо понимаю вас — тебя, его... но будь благоразумна, — погладил он меня по голове, нечаянно задев фероньерку.

Я потянулась к нему, склонив голову: — Сними, там сложно закреплено, не хочу будить Дашу.

Аккуратно сняв со шпилек, Саша протянул украшение на ладони.

— Подарок Ольги, — заметила я.

— Прости… явился совсем без подарков — не уверен был, что все же хватит духу. Людей своих оставил в гостевом доме, велел и мне снять комнату. Но ты и твой дом… Димитрий и Даша — я рад, что сделал это. Независимо от того, служишь ли ты Ольге, Тая. Если смогу заехать… или же с Бадена, но обязательно сделаю вам подарочек.

— Если считаешь это обязательным… — оживилась я, вспомнив рассказ Кости: — Моя просьба может показаться странной, но подари тогда револьвер Кольта с боезапасом, Саша. Время сейчас неспокойное. И себе такой же найди обязательно… чему ты радуешься?

— Забавно… сие оружие вскоре обяжут носить каждого русского офицера — слухи уже ходят. Я постараюсь, обязательно, — улыбался князь.

Князь. Саша Барятинский, наместник и покоритель Кавказа. Судьба щедра для меня на личности, нужно признать это и перестать роптать уже, что ли? А проще — выделываться.

— Благодарю. И за заботу, и за щедрость, братец, — встав, чмокнула я его в висок:

— Еще несколько минут и пойдем спать. Хочу спеть тебе… говорят, что у меня хороший голос, но сейчас не о нем — прислушайся к словам. Здесь скорее аллегория, но ты поймешь... обязательно поймешь.