— Вот так же изложите все Его величеству. Он поддерживает ваши начинания?

Костя задумался на миг, потом улыбнулся.

— Он испытывает меня ими, на всецелую его поддержку я не рассчитываю. Если бы еще я иначе получил нынешнюю должность… но я выставил ее условием. Нет — теперь только сам, Петр Карлович.

— Пускай так, — задумался тот, отстраненно пригласив: — Остывает… впрочем, осетрина хороша и студнем…

Поев, перешли в кресла и закурили.

— Что так, Виктор Арсеньевич? — поинтересовался Костя у воздержавшегося Ахтырцева.

— Наденька моя против курения, Константин Николаевич, пора взять себя в руки и отказаться от него. И лучше сделать это одним днем, раз тяготы пути уже позади, — порозовел тот.

— Перед поцелуями следует выпить мятного ликера или же пожевать пастилки… — отстраненно заметил Ломновский, прямо взглянув потом на Константина:

— Если мы откровенны сегодня настолько… то думаю, что вы не получите своих денег, Ваше высочество. Только Император может призвать Меньшикова к ответственности, но он не станет. Причины, кроме вашей? Пожалуйте-с: менять голову Морского министерства на какие-то пару-тройку лет смысла не имеет — дороже обойдется. А покамест эта должность ждет вас. Так и продолжит быть — вынужденно, но уж, как есть.

— Эти деньги могли пойти на иные нужды флота? — предположил Костя.

— Могли. Но, скорее всего, ушли на покупку особняка на Петергофской дороге. Возможно, вы помните — на развилке Петергофской и Красносельской дорог поместье и усадьба Лигово. Все недоумевают — зачем Меньшикову еще стада коров? Но понятно теперь — дурные деньги… Продал граф Кушелев. Но проверить происхождение этих денег все же следует. Нужны твердые доказательства, чтобы уверенно ими оперировать.

— Хорошее место, — прошептал Костя, вспоминая: — Этот ритм парадных усадеб… хорош.

Вздохнул тяжело, затушив папиросу.

— Пора расходиться ко сну. Велите открыть для меня церковь, Петр Карлович?

— Как и обычно, Ваше высочество, — чуть склонил тот седую голову.

Бывшие покои деда находились в юго-восточном крыле замка. Именно там, в собственной спальне и дворце, который строился им, как семейное убежище и неприступная крепость, он был убит офицерами своей гвардии.

То ли мучаясь совестью, то ли придерживаясь русской традиции строить храмы «на крови», дядюшка — Александр I устроил на месте бывшей спальни церковь святых апостолов Петра и Павла.

Прикрыв за собой ее врата, Костя шагнул внутрь пустого помещения, быстро обежав взглядом привычное убранство: образ святого покровителя на восточной стене храма, иконостас, отделанный яшмой, лазуритом и разноцветным мрамором; мощные гранитные колонны с золочеными капителями, поддерживающие пустые сейчас хоры…

Зажег свечу перед образами и опустился на колени, прося у Господа и предка сил, совета и вразумления.

Сколько времени продолжались его молитвы, неизвестно. Но, выйдя из церкви, Костя увидел прислонившегося к стене Ахтырцева и выдохнул с облегчением, улыбаясь навстречу другу.

— Пройдемтесь, Константин Николаевич? Больно ночь хороша — просто непередаваемо. Крепче выспимся, — отлип тот от стены.

— Белая, — прошептал Костя, вспоминая сумерки Нижнего парка: — Летучие мыши могут быть.

— Пускай их, — усмехнулся Ахтырцев, — мне тут Петр Карлович иное поведал. А именно — легенды, выдуманные кадетами дабы пугать первогодок. Красивые, но и страшные легенды о вашем предке.

— Вы стараетесь заговорить эту тему, делая ее менее болезненной для меня, Виктор Арсеньевич? — усмехнулся в ответ Костя.

— Я в ужасе от всего этого, — подтвердил адъютант, — от того, что вот на этом самом месте… И вы правы — Александр Павлович не мог знать, чем все обернется.

— Мог предполагать. Предвидеть последствия также обязанность правителя, пускай и будущего. Вина его безусловна и церковь ему не оправдание, — неспеша шли мужчины вдоль замковой стены, а потом и по дорожке сквера, войдя под сень его деревьев.

— Ранее территория замка была со всех сторон окружена водой: с севера и востока — Мойкой и Фонтанкой, с юга и запада Воскресенским и Церковным каналами. Сейчас они уже засыпаны, да и сам замок претерпел большие изменения, — тихо рассказывал Костя, только чтобы не молчать.

Он рад был этой прогулке. Оставаться сейчас одному — продолжить то настроение в церкви. Никогда до этого страшное убийство деда не представлялось так ясно и не осознавалось настолько полно. Не просто, как состоявшийся, хотя и прискорбный факт; не просто, как часть истории его семьи… Полностью осознавая масштаб совершенного и последствия, теперь он видел все иначе.

Становилось действительно страшно — до ледяных пальцев и вставших дыбом волос, потому что это еще и многое объясняло, если не всё из последних действий… а скорее бездействия отца в некоторых вопросах правления. И Костя не знал сейчас, что с этим делать, просто не представлял себе.

Мужские шаги звучали слаженно, дружно, но и немного тревожно, разрушая собой тишину. Кроме них — ничего, только далекие окрики часовых и стук колес запоздалого экипажа где-то в стороне. Даже ветер не шелестел листьями. Белая ночь пала на сквер легким сумеречным туманом. Пускай и не полностью еще вступила в свои права, но сумерки эти, романтичность освещения…

Почему же он чувствовал, как нарастает внутри никак не оправданное окружающей красотой напряжение?

— Говорите… говорите что-нибудь, Бога ради, — прошептал Костя, отчаянно оглянувшись вокруг — на тихие деревья, перекрывшие аллею… там дальше поворот? Оранжево-желтые стены, ритмично расчерченные темнотой окон, казалось, светились — ночь меняла краски. В одном из окон вдруг мелькнула зажженная свеча.

— Кхм… — попытался было Ахтырцев и тут же умолк.

Костя встал на месте, не отрывая взгляда от окна, а оно, казалось, даже приблизилось, давая увидеть невнятную фигуру в белой ночной рубашке. Мотнув головой, мужчина улыбнулся с усилием, отводя взгляд и готовясь что-то сказать. Хоть что-то, чтобы сбить это настроение — странное донельзя, давящее.

— Вот… смотриите, — совсем упал голос адъютанта.

Из-за поворота аллеи навстречу им вышел призрак. Костя узнал его сразу — парик, курносый нос, все лицо.

Будь он один и не стронулся бы с места, но ответственность за друга заставила его медленно, через силу шагнуть с аллеи в траву, потянув за собой и потрясенного Ахтырцева.

— Молчи, — едва шевелились губы. Разумных мыслей не было, хотя… все они сделали правильно — по легенде, дорогу императору следовало уступить и тогда он просто пройдет мимо. По легенде…

Дед подходил все ближе и, кроме этого, ничего не менялось вокруг, весь остальной мир будто застыл в моменте. Будто в нем оставалось только это — они, он и часть сонного сквера.

И не ночная рубашка — парадный военный мундир и шляпа-треуголка с белоснежной опушкой. Из-под нее — короткий парик и взгляд в никуда — перед собой.

Дыхание встало. Костя ждал чего-то еще… завершения? И когда можно будет вдохнуть — сейчас сделать это не получалось. Не молился, не боялся — затаив дыхание, смотрел, как призрак подходит все ближе и вдруг останавливается прямо напротив него, смотрит в лицо.

И снимает вдруг свою треуголку. Широко и плавно взмахнув ею, делает поклон, как делали его в те времена — церемониальный, дворцовый. Тот, которым выказывают не просто уважение, но глубочайшее почтение.

Мужской реверанс из прошлого века. Совершенно точно, он делал его — вначале шаг в сторону, вторая нога ушла назад и согнулась в колене. Прижав обе ладони вместе со шляпой к левой стороне груди, призрак широко развел их потом в стороны, низко склоняясь в глубоком поклоне.

Придворный реверанс.

Этикет и церемониал Двора всецело находился в руках обер-церемониймейстера и тому совершенно невозможно было допустить малейший промах — отец весьма строго относился к соблюдению любых церемониалов, поскольку главной функцией Двора, на его взгляд, являлось поддержание престижа монарха. Поэтому не только Двор, но и семья была натаскана в этом отношении подобно строевым лошадям и делала все необходимое уже не думая, а согласно муштровке — шутил по этому поводу Саша.