— О чем вы сейчас, Константин Николаевич? — продолжал мучительно краснеть адъютант.

— Она жива и это главное, — шепнул и в самом деле непонятно чему радуясь Костя.

К слову, той самой московской красавицей и Екатериной Александровной оказалась мать Софии Бибиковой. Когда это выяснилось, Ахтарцев слегка воспрял, перестав совсем уж сомневаться в своей памяти.

Сама Софья Сергеевна была красива, как и мать в свое время, пускай уже и пребывала в осеннем возрасте. Вот только красота ее была слегка… неподвижной, застывшей что ли? Будто не совсем живой, как в скульптуре. Зато старшая дочь ее — тоже София, была воистину прелестна, будто оживший цветок. Двадцати лет, в легком белом платье и с тонкими музыкальными пальцами, серебристым смехом... прелесть, что за девица.

Резиденция генерал-губернатора не поразила гостей своей роскошью ни снаружи, ни внутри, хотя особняк выглядел весьма презентабельно. Располагался он на месте древнего «княжьего посада», на очередной днепровской круче с видом на глубочайшую лощину между высокими холмами и гладь реки, видневшуюся краешком меж ними. Красивое место, но на каком-то... тонком уровне чувствовалось, что не совсем свой дом все-таки, а временное жилище.

За время ужина на открытой террасе Костя совсем ожил после непомерно жаркого дня. Шутил, делился впечатлениями, вовлекая в разговор и сдержанного Ахтырцева, вежливо и с удовольствием ухаживал за столом за прелестной Софией Дмитриевной. Ветерок с далекого левого берега приятно овевал лицо и шевелил девичьи локоны, легкие занавеси и края кружевной скатерти. Хорошо было... волосы больше не липли противно ко лбу, пот не застил глаз — гостям дали возможность вымыться и отдохнуть перед ужином, сменить рубашки на свежие. Ожив таким образом, слегка отвлекшись и уже насытившись, Костя вспомнил... и решил срочно ввернуть живо интересующую его тему — еврейскую. Как военный губернатор, Бибиков просто обязан был знать все, касаемо рекрутской повинности. И еврейских миллионщиков.

Когда мужчины дружно встали из-за стола и ушли в «курительную беседку», Костя и задал свои вопросы. Уединенность, казалось, должна была только способствовать откровенности. Солнце уже садилось, но виноградные листья еще давали благословенную тень. Со стороны дома, из открытого настежь и затянутого тонкой кисеей окна донеслись звуки рояля… Костя настойчиво смотрел на Бибикова.

— Миллионщики, Константин Николаевич? — вздохнув, задумался тот: — Таковых здесь не знаю. Пара банков, принадлежащих евреям, есть, но управляющими в них русские люди. По той простой причине, что находиться в городе более двух дней никому из еврейского сословия не положено.

— И в чем же причина такой… причины? — вежливо поинтересовался Костя.

— Фанатики, — отрезал губернатор, — фанатики, преднамеренно отчуждающиеся от христианского населения. Желают полной обособленности? Что же… получите. Черта оседлости еврейства была вынесена мною за пределы города. Заодно исключена возможность эксплуатации местных православных.

— Каким именно образом?

— Любым, Ваше высочество, — отрезал Бибиков, — любым из возможных.

Что за?.. Дают работу? Так это благо, не хочешь — не берись.

Помолчав и пару раз затянувшись дымом с ароматом сушеной вишни, Костя выдохнул:

— Так что относительно рекрутского призыва?

— Не позволяю ли я себе самоуправства и здесь? — опять же понимающе кивнул губернатор, — вы для себя спрашиваете, Константин Николаевич, или же уполномочены проверкой? Так меня огромное число раз проверяли — когда по срокам положено и отдельным порядком… по кляузам. Взятки мол беру, но не сам, а через казначея.

— А вы не берете их, Дмитрий Гаврилович? — спокойно поинтересовался Костя, — интересуюсь я только для себя, чтобы составить собственное мнение.

— Собственное мнение, это прекрасно — у меня оно всегда есть. А нет — добиваюсь его, как вы вот… простите уж, Константин Николаевич, — задымил с удвоенной силой губернатор, — а взятки я беру — зачем же врать? Сад вот задумал Ботанический и работы там уже начаты… совсем рядом здесь. Да и кроме него куча прожектов, на которое государство денег ну никак не даст, хоть ты на колени встань.

— Нет их на ерунду? — тихо уточнил Великий князь.

— Возможно, — так же спокойно отвечал Бибиков, — возможно и ерунда. И Киев можно бы оставить деревянным либо в мазанках. С привычными тополями вместо французских каштанов. Без моста и фонтана, не разобрав столетние завалы Десятинной церкви и не вымостив улицу на месте Козьего болота. Возможно… Но я решил иначе и средства изымаю, как умею. Дают, значит лишнее у них.

— Не смею осуждать, если только это правда.

— Приданое жены и семейные капиталы позволяют мне жить… в неистовой роскоши, Константин Николаевич. Воровать, рискуя честью, при таком раскладе просто нет смысла.

— Согласен… — задумчиво заключил Константин, невольно проводя параллель со своими железнодорожными планами: — Вернемся к рекрутскому набору?

— Здесь у меня безо всякой отсебятины, все согласно закону — рекрутскую повинность евреям назначают согласно норме: десять голов с каждой тысячи человек. Раз в год.

— Когда с иных вероисповеданий — семь человек и раз в два года? — пристально смотрел на него Костя, — понятно… Не знал, не интересовался такими вещами до этого времени. А что касаемо возраста призыва?

— С двенадцати лет. Евреев призывают с двенадцати до восемнадцати лет. Совершеннолетних определяют сразу же на службу, а малолетних в школы кантонистов для приготовления к военной службе.

— Годы пребывания там зачисляются в срок двадцатипятилетней службы? — ровно уточнил Константин.

— Нет, эти годы не входят в срок службы.

— Странно, — скрипнул зубами Великий князь, — как-то это странно, однако... А как и кем ведется отбор рекрутов?

— Насколько мне известно, все, как обычно — на усмотрение местных органов управления… их кагалов в этом случае.

— Как-то раз… — мучительно соображал Костя, как преподнести. И решил спросить прямо: — Было — слышал: брали и десятилетних.

— Возможно и такое, — равнодушно согласился Бибиков, — брали то, что дают. У большинства детей нет документов, потому нередко в кантонисты отдают и семи-восьмилетних — сирот, сыновей вдов, бедняков и «смутьянов», чем-то не угодным старшинам. Меж ними — своими, даже появился новый промысел — «хаперс», «ловчики», «хапуны», которые похищают детей для сдачи в рекруты. А случается — матери собственноручно отрубают детям пальцы либо еще как калечат, делая их непригодными для царской службы.

— Позорные, преступные явления… неоднозначное отношение и у вас к этому делу. Так ведь, Дмитрий Гаврилович?! — глубоко затянувшись последний раз, выбросил окурок Константин. В глазах на миг потемнело — не то от курева, не то от бешенства. Рядом коротко выдохнул Ахтырцев.

— Я человек военный, Ваше высочество, и привык точно исполнять приказы. Особое мое отношение не имеет здесь никакого значения, даже будь оно, но его нет.

— Хорошо… вы правы, а я погорячился. Но здесь же явно наблюдается неравенство. Такие вещи не могут не вызвать недовольства, а с ним и последствий… любых. Широкие улицы не просто так? В чем, вы полагаете, причина отличных условий призыва? Что имеет от этого империя?

Губернатор задумался. Молчал долго. Слишком.

— Все сказанное здесь останется меж нами — даю слово, — сказал уже в темноту Константин.

А стемнело как-то стремительно. Живя на севере, он никогда не видел настолько яркого перехода от дня к ночи. Раз… и будто задули свечу! Хотя ладно — пламя ее еще слегка трепыхалось короткое время… но вот уже полная темнота, не решишься ногой ступить — просто не видать куда.

— Полагаю, все дело в вероисповедании. Его свобода оговаривается государевым указом отдельно, но…

— Но…

— Но офицеров и унтеров, опекающих детей, поощряют всеми мерами…

— Ясно! — выдохнул Костя, — не продолжайте, я уже понял — детей легче склонить к обращению в православие. А скажите еще — выкрестам полагаются какие-то преференции? Их жизнь и служба становятся потом существенно легче?