Длинные ухоженные бакенбарды, идеально прямой нос и лихо подкрученные кончики усов; живые темные глаза, черные брови с изломом и привычно уже упрямо поджатая нижняя губа — красивое лицо мужчины в возрасте около или чуть больше пятидесяти лет. Константину импонировала внешность этого человека, но к его тону и манере держаться — подчеркнуто просто, буквально по-солдафонски, понадобилось время привыкнуть. Хотя… говорил он по делу, как и принято у потомственных военных, без угодничества и излишней предупредительности, что примиряло со всем остальным.

— Вид и правда удивителен, благодарю вас, Дмитрий Гаврилович, — так же вытер влажный лоб Костя, останавливаясь, с удовольствием подставляя лицо речному ветру и жадно вбирая взглядом простор, раскинувшийся внизу. Да, это действительно того стоило, даже если пришлось карабкаться еще и по лестнице на гору. Удобной лестнице, но жара сейчас стояла буквально адова. Прибыв на службу в Севастополь по осени, Костя еще не успел привыкнуть к... вот такому. Слов не было!

Под конец показательной поездки по Киеву хозяин города предложил Константину заехать и взять одежду, чтобы потом переодеться перед ужином. Получалось удобно — экскурсия закончилась краткой молитвой у развалин легендарной Десятинной церкви, в бывшем центре древнего Киева — детинце на Старокиевской горе. Новая церковь, воздвигнутая здесь же, была хороша, но ни в какое сравнение с Андреевской, созданной по проекту знаменитого Растрелли, не шла. Златоверхий Михайловский монастырь, Десятинная, Андреевская… почти рядом с ними как раз и сняли они с Ахтырцевым домик — в самом верху Андреевского спуска.

Вместе с киевским губернатором Константин стоял на смотровой площадке, ограниченной белыми столбиками фигурного парапета. За ними резко падал вниз обрыв, весь поросший кустарниками и деревьями, их вершины виднелись где-то там — далеко внизу. За спиной мужчин возвышалась бело-голубая свеча Андреевской церкви, увенчанная золотыми огоньками православных крестов — потрясающей красоты сооружение. И вид от его подножия открывался изумительный — дух захватило.

Обрывистый берег подпирала собой синяя лента Днепра, поделенного в этом месте надвое большим островом. Как и берег слева внизу, тот был плотно застроен невысокими строениями ремесленно-торгового Подола. Кое-где над ними возвышались белые стены небольших церквей, стремились вниз по склону ручьи узких улочек, сновали по воде лодки и баржи. Далеко за рекой, казалось, что до самого горизонта простирались леса. Вверх по течению виднелась тонкая ниточка первого киевского моста через Днепр — цепного, названного Николаевским и уже осмотренного ими ранее. Как и красный корпус Киевского университета и Институт благородных девиц. Как и городские улицы, тоже устроенные уже при Бибикове — Бульварная, Крещатицкая, Фундуклеевская, Владимирская…

Новые улицы простирались в ширину не менее, чем на 17 саженей (*35 м). По обе стороны — домики простецкого вида и только кое-где уже поднимались настоящие городские постройки. Позади губернаторского экипажа цокали копыта конной охраны — два казака в седлах.

— Зачем вы задумали улицы настолько широкими, Дмитрий Гаврилович? — недоумевал Константин, впервые увидев выложенное брусчаткой изрядное пространство.

— А чтобы баррикад не строили, — просто ответил тот.

— Полагаете, и такое возможно?

— Отчего же — нет? У меня здесь, Константин Николаевич, с благословения императора идет своя маленькая война, — спокойно доложил Бибиков, — нельзя ручаться за будущее спокойствие этого края и его безопасность доколе положение крестьян не будет улучшено и обеспечено мерами, исходящими от верховной власти… и меня, стало быть, в том числе. Оно весьма плачевно и ныне… было же просто невыносимо до того, как я взялся добиваться четкой регламентации требований Манифеста о трехдневной барщине, провозглашенного в свое время еще государем нашим Павлом Петровичем. Разработал инвентарные правила, нормирующие отношения крестьян и помещиков... помещиков польского происхождения в основном, вы знаете это? Киев по сути своей до меня был еще одной польской столицею. В Университете сейчас (временно конечно же) на всех курсах обучается всего около сорока студентов. Остальные — поляки, периодически учиняющие политические беспорядки, были мною отчислены. Я, знаете ли, еще и попечитель Киевского учебного округа, так что право имею. А более шестидесяти тысяч так называемых польских дворян — гоноровой шляхты… звания дворянского мною и вовсе лишены. Так что да — у меня здесь своя маленькая война, — в процессе рассказа решительно похлопывал Бибиков по своему колену правой рукой, на которой недоставало двух пальцев. Рукав сюртука на левой был подвернут на уровне локтя — вечное напоминание о битве при Бородино.

— Простите, но каким именно образом они были лишены дворянства? — потрясенно уточнил Константин, совершенно уже не обращая внимания за проплывающий мимо город. Коляску тихо пошатывало на брусчатке… в голове не укладывались размеры самочинства этого человека. Не хотелось бы... его боевые раны внушали уважение, но разум требовал соответствия согласно понятию Великого князя об элементарном порядке.

— На вполне законном основании — не смогли предоставить документы, подтверждающие дворянский статус, а потому и перешли в простое податное сословие, — сразу и успокоил его Бибиков, скупо улыбнувшись с пониманием:

— Студенты же из польского шляхетства и вовсе краев не видели, а Киевский университет был не менее польским, нежели варшавский либо виленский. Действуя… согласен — жестковато, я упредил, надеюсь, как раз-таки строительство тех самых баррикад, пускай и зовут теперь исключительно «одноруким», пускай и боятся. Пришел учиться — учись… в кабаках пляши, картежничай, ухаживай, но политическим непотребством заниматься — увольте… не в моем городе! И чиновников, позволю себе заметить, я всех уволил, только вступив в должность… не считающих Россию своим отечеством. Католическое духовенство лишил права поземельного владения. Таким образом и мерами я и Киев полагаю сделать обратно — городом русским, а никак не польским либо каким-то еще. Методы мои грубы, но определяются срочностью поставленной задачи и ничем иным. Розгами воспитан — розгами и правлю, где государем поставлен. А мне и простительно — от Чингизидов произошли, из дикой Орды...

Проехав всю Крещатицкую улицу — тоже непомерно широкую и выслушав жалобы хозяина на каштаны, что так и не смогли здесь прижиться — «пришлось тополями садить, да только я не отступлюсь», далее поехали смотреть цепной мост…

— Впечатлен вашими усилиями и огромным желанием улучшить этот город, Дмитрий Гаврилович. Возможно вас заинтересует отмостка улиц асфальтом по подобию французских. Сам я еще не видел, но собираюсь побывать в Керчи — там и еще в Одессе таким образом уже вымощено несколько улиц и их очень хвалят. Карл Иванович Бюрно... возможно, вы слышали о таком? Военный инженер, он выстроил в Керчи первый наш асфальтовый завод, сейчас же занимается совершенствованием севастопольских укреплений... присылайте своего человека. А лучше сами, может с семьей к морю... — совмещал Костя во время экскурсионной поездки по городу приятное с полезным.

Пристыженный Ахтырцев сидел в коляске молча и держался потом все время позади. Познакомившись с вполне здравствующей супругой Бибикова — как оказалось, Софией Сергеевной, а не Екатериной Александровной и получив от нее приглашение на семейный ужин, лейтенант сник.

— Бросьте вы, Виктор Арсеньевич, — тихо заметил Константин, — относитесь к подобному проще. Человек неспособен знать все на свете, а вы даже не оконфузились, только нечаянно ввели меня в заблуждение.

— Что в принципе непростительно, — задушено шептал Ахтырцев.

— Непростительно было бы выразить соболезнование генерал-губернатору по известному поводу, — широко улыбался Костя, — вот это был бы настоящий конфуз. Бросьте… наоборот — я чувствую сейчас радостное облегчение. Пускай бы все в моей… нашей с вами жизни решалось подобным же образом.