— То есть, вы не отрицаете всего сказанного.

— Под внушением или гипнозом, Иван Иванович — разрешите так обращаться к вам? Вы же знаете о своих способностях к нему, должны знать.

— Никогда не считал свое отношение к прихожанам — глубокое, проницательное… когда хорошо понимаешь и видишь другого человека и с любовью готов относиться к нему с самых первых мгновений, с первых встреч… Я считал такую способность Господним благословением, но никак не гипнозом. Не думаю, что ему есть место — все-таки это принуждение, а я предпочитаю относиться к людям по-человечески, по-божески, то есть очень личностно и свободно.

— И что — вы поверили моему рассказу? Не считаете, что я вру или одержима бесами, как принято в подобных… странных, не вписывающихся в картину мира, случаях? — сомневалась я в существовании подобной лояльности и сильно сомневалась.

Как-то не пришлось раньше встречаться с таким отношением — от сердца, если он действительно правдив. В наше время церковь больше напоминает бизнес-проект, что, конечно, не отнимает у нее функции посредника между человеком верующим и Богом. И наверняка есть где-то в глубинке священники с таким вот бесконечно терпимым отношением к людям грешным и не всегда умным. И оскомину им не набили перечисления одних и тех же грехов раз за разом. А как по мне — смысл каяться, если меняться ты не собираешься, и делаешь это для галочки? А в большинстве случаев так и происходит.

Я могла быть неправа, но трудно верить в подобную любовь к людям. Еще труднее, чем в нестяжательство… то есть — преобладание духовно-нравственных мотивов над материальными интересами.

— Вы опасаетесь, что к вам применят чин экзорцизма? Этого страшитесь? — мягко интересовался священник.

— Чего доброго… в моем положении это станет катастрофой, вы должны понимать.

— Я не допущу в отношении вас подобного, Таисия Алексеевна. Бесогонство вам без надобности, оно имеет пафос освобождения человека от нежелательных зависимостей, от страстей вроде жадности, вожделения, злобы и многих других. Люди должны очистить свое сердце, свою совесть, а вы и так уже сделали это и более того — всеми силами, не жалея себя, стремитесь помочь.

— Это вы так считаете — по доброте душевной. Но сам обряд… чин то есть, это же не просто молитвы? — хотела я полной определенности и даже гарантий.

— Не молитвы — они к Богу, а чин экзорцизма предполагает обращение к бесам, запрещая им действовать в отношении конкретного человека. Даже в обряде крещения есть подобная часть — когда священник озвучивает подобный запрет для дьявола в отношении крещаемого. Экзорцизма бояться не следует, но повторюсь — к нему нет причин и предпосылок. Не только я так считаю — так же сочтут и верховные чины.

— То есть, вы теперь передадите наш разговор… выше? — доходило до меня с опозданием, — а вот это и правда станет катастрофой, отец Иоанн. Кто-то испугается (если вообще поверит), а кто-то захочет выслужиться и доложит батюшке-царю и тогда меня точно закроют… в положенном месте. Лучше бы уж Мария Михайловна.

— Я уничтожил ваше письмо, Таисия Алексеевна, — будто сожалея об этом, развел руками мужчина: — Далее у вас будет возможность повторить сию попытку, но также и время будет, чтобы хорошенько подумать еще раз. Дамы, особенно при власти и в возрасте, существа суетные и часто излишне нервические. Почему вы решили, что мадам Нессельроде сразу поверит вам и встанет на вашу сторону, содержа все в кромешной тайне? Отнюдь. У нее нет секретов от мужа, а дальше вы сами понимаете… Будет много шума и суеты, к вам обязательно примут меры. Не хочу пугать вас, наоборот — успокаиваю, надеюсь. Вы избежали огромной ошибки, и я вижу в этом Господний промысел. Гипноз говорите? Во мне нет способностей к нему, дорогая Таисия Алексеевна, и никогда не было, так откуда бы им взяться сейчас? И в такие вот странные совпадения с грандиозными последствиями, я также не верю. Все случилось так, как должно быть. И в свое время.

— Может быть, — кипела каша у меня в голове, — но и церковь тоже — с чего бы ей-то ввязываться?

— Вы кратко, но упомянули о гонениях на нее в будущем, о притеснении веры — это так, вы подтверждаете это?

— Господи! Иван Иванович, это будет только лет через… семьдесят. Но да — такое было. Церкви рушили, иконы и церковные книги жгли, ценности разграбили, священников убивали или ссылали в лагеря… «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим…» Разрушили и построили. Неплохо и построили, кстати, в итоге… заплатив за это многими и многими миллионами жизней. Но улучшаться Союзу не дали — мешал Европе и Америке, не делился благами, а их у нас достаточно — алмазы в Якутии и Архангельской губернии… золото в Сибири и на Дальнем Востоке. На Аляске, кстати, прорва золота… река есть такая — Клондайк, а в нее впадает ручей Бонанза-Крик или как-то иначе сейчас… Потому что все там скоро изменится, и золото откроют уже при американцах. Мы ведь продадим Аляску и за смешные деньги, — горько усмехнулась я, вспомнив деятельное участие в этом Константина Николаевича: — Но если бы только золото — еще черноземы южных губерний, пресная вода, нефть, газ, различные металлы…

— Постойте, Таисия Алексеевна, постойте… — сильно потер ладонями лицо священник, — вначале вот что: нет сроков для службы Господу нашему и державе. А про золото знать я не хочу — не ко мне это.

— А к кому тогда, простите?! — прошипела я, — церковь не имеет того влияния на политические процессы, происходящие в России, что мадам Нессельроде. Так уж сложилось, простите за правду. И не дай Бог, чтобы имела. Не просто так ведь бедный люд громил во время революции не только помещичьи поместья, но и монастыри? Отчего же к вам не про золото?.. — перевела я дыхание и с новыми силами набросилась на несчастного Базарова: — Где сейчас те «нестяжатели», которые предлагали «чтобы у монастырей сёл не было, а жили бы чернецы по пустыням и кормили себя рукоделием»? Немного оказалось сторонников подобного образа жизни? Уже в 17 веке крестьяне восставали и убивали монахов, страшась порабощения. Но не преуспели в своем протесте и дальше были барщина и дани монастырские, когда с них «имали насильством дань и оброк втрое против царского». А в прошлом веке церковь и вовсе перегнула палку с поборами и изуверскими наказаниями настолько, что матушка Екатерина провела секуляризацию всех церковных владений в пользу казны. Крестьяне легко выдохнули, а Церковь превратилась в полностью зависимый от государства институт. И когда в 20 веке власти стали закрывать церкви, народ не вступился за них. Так что — мадам Нессельроде, Иван Иванович. Простите за горячность, но… — развела я руками.

С вызовом взглянула мужчине в глаза и сразу как-то… почему-то стало вдруг стыдно. Базаров слушал меня со всем вниманием и терпением, безо всякого возмущения и даже недовольства.

— Душа болит, Таисия Алексеевна, кипит там все? — поинтересовался с сочувствием, — понимаю вас. Придержите пока эти знания — о богатствах и прочем. Давайте по порядку: церковь действительно не имеет права голоса в решении государственных дел. Но имеет влияние на каждого государственного деятеля. Институт духовников никто не отменял и степень духовной близости между человеком верующим и тем, кто наставляет его в этой вере, часто огромна. Грех пользоваться этим в целях какой-либо, а особенно личной корысти, грех великий. Но за ради спасения державы нашей, душ многих заблудших и жизней человеческих… отчего же — нет, Таисия Алексеевна? Я не стану спешить с докладом о вас. А вы обещайте не спешить писать Нессельроде. Здесь нужно думать… подумать следует, — опять мучительно поморщившись, потер он лицо ладонями. Объяснил, будто оправдываясь:

— Голова разболелась некстати. Совершенно же некстати, Таисия Алексеевна. А как вы себя чувствуете, голубушка?

— Да… нормально уже. Спасибо за участие и простите еще раз за горячность, — захотелось мне влезть под одеяло с головой.

— Как здесь без нее? Не обойтись похоже… но вы отдыхайте, отдыхайте. Как почувствуете в себе силы говорить со мной, приходите. К тому времени и я отойду, надеюсь… оклемаюсь.