В православных храмах этого времени не было стульев, как в наше время — поблажек не делали ни для кого. Но Базаров похоже был более прогрессивен в этом плане… Ольга рассказывала — по окончании Петербургской духовной академии он защитил диссертацию по теме «О Церкви Англиканской, сходстве ее с Православной и различиях от нее», служил потом в русской церкви во Франкфурте-на-Майне, а дальше в Висбадене был духовником при Великой княгине Елизавете Михайловне, скончавшейся вскоре при родах…

Плечи сами дернулись, будто в ознобе — вот и еще одно к не таким и глупым моим страхам.

В общем… может, от сравнения с порядком службы в лютеранских и католических церквях и пришло легкое послабление для здешних прихожан, за которое я сейчас была только благодарна.

Не знаю, сколько ждала, но часы где-то за тонкой стеной, зашипев вначале, мягко пробили один раз — половина… Половина двенадцатого дня. Я все ждала, и чуть отпустившее было напряжение стало нарастать, я опять нервничала — точно нет ничего хуже, чем ждать и догонять.

Но наконец раздались шаги, и я всем телом развернулась ко входу, благо он был рядом. Да… это он — вошел Иван Иванович Базаров, отец Иоанн.

Хотелось верить, что все-таки — улыбнувшись, а не оскалившись, я резво вскочила, открывая рот и протягивая письмо… А дальше поняла, что чувствовать что-либо перестаю и падаю.

Совсем сознания я не теряла и даже на пол не брякнулась — мужчина успел подхватить и опустить мою тушку, уложив на мягкую кушетку. Но перед глазами было темно, а руки-ноги казались сделанными из ваты. Священник что-то говорил и, хотя суть его речей пока еще не доходила до мозга, но я хотя бы уже слышала звуки.

Мягкий голос успокаивал своей уверенностью, а еще я потихоньку начинала чувствовать свое тело и то, как мужская ладонь касается моей макушки. Не гладит, но дарит ощущение сочувственного присутствия. Так жалела меня в детстве мама.

Живо вспомнилось тепло ее руки, и сейчас я всем своим существом впитывала похожее же ненавязчивое утешение. И в это самое время где-то внутри тех самых застенных часов опять что-то тихо зашипело, заворчало… и невнятные звуки превратились во вполне себе приятное для слуха слегка глуховатое размеренное «бом-бом-бом…»

Перед моим все еще мутным взглядом мерно раскачивался большой нагрудный серебряный крест, отражая оконный свет и бросая блики. И в какой-то момент эти качания будто синхронизировались с боем часов, а он все продолжался… И ровный спокойный голос, и слова, которые я уже различала:

— Все хорошо, все хорошо… Что с вами такое случилось? Рассказывайте, Таисия Алексеевна… рассказывайте, голубушка…

И я рассказала.

Мне было… спокойно. И рассказывала я грамотно — все по очереди, ничего не опуская, кроме подробностей личной жизни. Это казалось неважным, не об этом последнее время болела моя голова, и не с этим я спешила сюда с письмом.

Сказать, что вполне осознавала себя и была адекватна, не могу. Озвучивая факты, я передавала их через призму последних эмоций — страха, что не справлюсь, чувства вины и безысходности. Но и чувства свои я транслировала исключительно словами — помню, что голос мой оставался ровным и тихим.

Гипноз? Нервный срыв? Предел наступил? Без понятия, но сопротивляться этому я не могла. Таким же тихим голосом священник задавал наводящие вопросы, а я подробно отвечала на них. Весь наш разговор не запомнился, только его суть и тон — спокойный, не повышая голоса и в одной интонации.

Скорее всего, все-таки гипноз. И, скорее всего, он оказался случайностью. Так совпало. Или неслучайно совпало — я уже задолбалась копаться в причинах того, что со мной случилось!

Потом отец Иоанн надолго замолчал, и я уснула.

Крепко уснула, потому что проснулась в своих фрейлинских покоях. Вспомнила я все довольно быстро, и сама себе удивилась — ни потрясения, ни угрызений совести, ни страха из-за того, что так бездарно раскололась, не было.

Так что похоже — все-таки предел… И моей психике было уже глубоко по фиг, перед кем расслабиться и излиться — уже почти физиология, все случилось очень естественно и предсказуемо. Требовалось разделить с кем-то ответственность за будущее, и я это сделала. И хоть ты тресни теперь, но уже без вариантов. Разница только в том, что сейчас я не перед Марией Михайловной психологически и духовно излилась, а перед Русской православной церковью.

В первом варианте при крайне неблагоприятном исходе я могла попасть и в дурку, а сейчас, чего доброго, нарвусь на экзорцизм, что в связи с беременностью нежелательно, — враз всполошившись, я обхватила живот руками и прислушалась… Чуть нажала и в руку мне тихонько толкнулось. Ты ж моя рыба!

Так — экзорцизм... Как подобное происходит? Явно же не особо бережно по отношению к подозреваемому в одержимости бесами. В любом случае, это унижение и потрясение, и даже насилие над человеком, судя по интернетовским видосам. Пускай даже там не совсем правда — сектанты работают или самопровозглашенные «боги». Православные священники вряд ли дали бы согласие на съемки, но тем не менее, если даже вполовину правда — ну ее такую!

Постель была чистой и удобной, свет в окна падал будто слегка приглушенный — то ли дело уже шло к вечеру, то ли опять к дождю. Хотелось пить. Возле кровати я заметила кувшин с каким-то фруктовым напитком и красивый хрустальный фужер рядом. Будь там стакан и я рискнула бы…

Дверь тихо приоткрылась — кто-то заглянул ко мне.

— Уже не сплю, — получилось хрипло, и я прокашлялась, — входите, кто там? Полинка, ты? — выдохнула с облегчением.

— На минуточку только и отлучилась, Таисия Алексеевна, — скользнула в комнату горничная Ольги, — пить вам подать, не желаете?

— Очень даже желаю, подай пожалуйста.

Выпив, а скорее жадно выхлебав стакан кисленького морса, я опять опустилась на подушки. Вставать еще рано, нужно бы отлежаться и хорошенько подумать. Но где там?!

— Отец Иоанн просил известить его, как проснетесь, я отойду скажу ему? — взглянула с вопросом девушка. Высокая, крепенькая, но вся какая-то светленькая, что ли? Волосами, лицом, одеждой и улыбкой тоже.

— Позови конечно и спасибо тебе… за ту услугу — должна буду, — не смогла я промолчать.

— Благодарствую, но мне совсем нетрудно было, — тихо прикрыла она за собой дверь.

Все равно отблагодарю — решила я про себя, переносясь воспоминаниями к приятному. Бояться не хотелось. Базаров казался хорошим человеком. Слишком молодой, как на мой взгляд, для духовника — лет 27–28 всего? Человеку в возрасте исповедоваться в своих проколах и жизненных промахах легче. А здесь… стыдно, что ли? Я не рассказала ему о нас с Костей, только покаялась, что ребенок мой зачат до брака — без подробностей. Получила классическое наставление, назначены были молитвы к прочтению — те же, что и в петергофском соборе перед свадьбой с Фредериком — «в блудной брани…» что-то там. Я греха за собой не чуяла, потому и отнеслась к этому делу с прохладцей. Нет, что-то читала, но без души, протокольно.

Базаров пришел быстро. И уже не в церковном облачении, а в темной паре. Рубашка и шейный бант тоже были темными. Почти черные волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб. Длинные, они почти доставали плеч, во время службы хозяин убирал их в хвостик, повязывая ленточкой.

Узкое, гладко бритое лицо, большие глаза, рельефные губы — не узкие, а рисунком. Будь он женщиной, и был бы довольно красивым, а вот мужчину хотелось бы видеть более брутальным что ли. Может с возрастом… при усах и бороде ситуация точно выправится.

— Вы достаточно отдохнули для непростого разговора, Таисия Алексеевна? Простите, что не дал вам совсем оправиться от недомогания — вы еще в постели, но должность дает мне право…

— Спрашивайте, отец Иоанн... и присаживайтесь в кресла. Благодарна вам за этот визит. Раньше все прояснить и в моих интересах тоже, — поправила я у шеи одеяло.

— Вы сами пожелали высказаться, Таисия Алексеевна, — заметил мужчина.

— Не совсем так… рассказать все это я хотела мадам Нессельроде, написала ей об этом, но вдруг почувствовала необъяснимое доверие к вам… вашей должности и желание снять груз ответственности с души. Переложив его на вас соответственно — простите за это.