Священник произнёс что-то невнятное, и меня отволокли в церковный подвал. Он был оборудован, кто бы мог подумать, решётками и цепями. Меня кинули в одну такую клетку и ушли.

Я лежал и смотрел на каменный потолок, потому как все стены и пол были исписаны молитвами и религиозными портретами. Смотреть тошно. В моей камере не было ни кровати, ни даже скамьи. Одно вонючее ведро в углу.

Не знаю, сколько именно времени прошло, но после беспокойного сна я был невыносимо голоден.

Тусклый свет от свечи еле-еле освещал мои покои.

Тяжелая дверь пронзительно скрипнула, и к моей клетке подошла женщина.

– Здравствуйте, – коротко кивнула она и просунула мне лоток с миской и стаканом.

– Спасибо, – ответил я. – Сколько сейчас времени?

– Господь с вами, – лишь ответила она и, развернувшись, ушла.

Мой ужин, обед или даже завтрак состоял из миски пшённой каши и стакана затхлой воды. Негусто, но хотя бы с голоду не подохну.

Никаких столовых приборов мне, конечно же, не выдали. И я, не стесняясь, начал бодро запихивать еле тёплую кашу себе в рот прямо руками.

Только я закончил приём пищи, как ко мне сразу зашёл отец Павел.

– Что думаешь, Любомир?

– А о чём мне думать? Вы меня тут насильно удерживаете, жрачку нормальную не даёте.

– Всё о теле своём, – кивнул батюшка. – Ты бы лучше о духе задумался, поди и рану мы твою исцелили бы.

– Это вряд ли, – тут же помрачнел я.

– Что случилось у тебя? Что от Бога отвернулся ты? – в лоб спросил отец Павел.

– Дочка умерла, маленькая совсем была, – не сразу ответил я.

– Из-за хвори этой или по другой причине?

– Она в мертвеца обратилась, – слёзы потекли по моим щекам.

– Любомир, Господь нас слышит, и всё по его воле делается.

– А где же был ваш бог, когда дети умирали от заразы, которую придумали его создания? – заорал я. – Невинные дети! Моя дочь! Где был ваш бог?!

– На всё его воля, – тихо повторил он. – Но разве это значит, что он не любит нас? Мы сами создали эту реальность, погрузившись в ненависть и жадность. Каждый раз, когда мы отвергали друг друга, когда закрывали глаза на страдания, мы отдалялись от него. Мы настолько надменны, что из-за собственной гордыни отвергали его любовь. Господь дал нам нож, чтобы мы резали хлеб, а мы вскрываем им глотки врагов наших.

– По образу и подобию, – ухмыльнулся я, но мой голос дрожал от боли. – Как можно говорить о любви, когда мир погряз в страданиях? Где справедливость?

Отец Павел сделал шаг назад, глядя мне прямо в глаза, полные горечи.

– Справедливость – это то, что мы должны создать сами. Мы не можем ждать, что кто-то придёт и исправит всё за нас. Каждый из нас несет ответственность за то, что происходит вокруг.

Я опустил голову.

– И что же мне теперь делать? Как жить с этой утратой?

– Просто жить, – ответил он. – Жить так, чтобы память о тех, кого мы потеряли, вдохновляла нас на изменение. Мы должны быть голосом тех, кто больше не может говорить. С каждым добрым делом, с каждым актом любви мы можем вернуть частичку света в этот мир.

– Вы правы, отец Павел, – лживо улыбнулся я, уже зная, что делать.

– И это славно, Любомир.

– Вы позволите мне служить ему вместе с вами?

– Конечно, мальчик мой.

Священник не думая открыл мою клетку.

В моей голове пронеслась недобрая мысль. А что, если я просто убью его? Нет, слишком рано.

– Одумался? – подмигнул мне Алексей и хлопнул по плечу.

– Пришлось, – доброжелательно бросил я, сжав губы, показывая обиду.

– Да ладно, не дуйся. Все через это проходят.

– У тебя тоже?

Он медленно кивнул.

– У меня все погибли. Жена, мама, двое сыновей. Никто не спасся, кроме меня. А потом отец Павел меня на путь верный поставил, – Алексей закурил самокрутку. – А у тебя кто?

– Жена и дочка.

– Они сейчас на небесах, в Царствии Его, и видят всё, что делаешь ты. Помни об этом, Любомир.

– Я постараюсь, – сглотнул я.

Он говорил так, будто видел меня насквозь. Будто читал каждую неосторожную мысль. А я уже продумывал план побега.

– Сейчас тебя отведут в твою комнату, а завтра вместе пойдём на молитву, согласен?

– Да, мне так легче, – солгал я.

– И это хорошо.

Он вдруг резко поддался ко мне и упёрся своим лбом к моему.

– Все мы твари Божьи, все мы братья, – произнёс он и отстранился.

Больше мы не говорили с ним. Незнакомая женщина проводила меня до двухэтажного дома. Не знаю, что было на втором этаже, но на первом располагались множество кроватей.

– Вы гость, так что придётся спать в общих спальнях, – робко объяснила девушка.

– Спасибо, – поблагодарил я и улёгся на ближайшую ко мне койку.

Я не спал, а наоборот разглядывал мрачную обстановку вокруг.

Измождённые лица моих соседей, беспокойные подёргивания во сне. Вокруг пыльно и грязно. И нет, я не брезгливый. Мне доводилось спать в местах и похуже. Но пахло тут, как бы объяснить… Унынием вперемешку с отчаянием. Наверное, так. Сектанты ебанные.

Солнце медленно озаряло наши палаты.

Большинство людей уже встали с коек и направились к выходу стройными рядами. У двери стояла та самая монахиня, что приносила мне еду.

Я тоже встал и направился за остальными.

– Куда нас?

Несколько человек презрительно посмотрели на меня.

– На молитву, – коротко ответила она, поджав губы.

Нас всех загнали в храм. Отец Павел пел свои заунывные молитвы, а я откровенно скучал. Люди вокруг меня вторили священнику, как заворожённые.

– Не зевай, – добродушно бросил Алексей и хлопнул меня по плечу.

– Пытаюсь.

Спустя, наверное, час, храм совсем опустел.

– И куда они? – спросил я у Алексея.

– На работу. Кто-то мусор уносит, кто-то бетон на стену лепит. Потихоньку все работают.

– Понятно, – бросил я. – А мне-то дело найдётся?

– Ну, ты, думаю, с оружием ладишь?

– Конечно, – я даже немного оскорбился.

Я даже не думал о том, чтобы сказать, что я медик. Ну а к чему? Узнает, и весь мой план обратится в пепел.

– Пошли тогда к ребятам на стену.

Мы немного прошли до первой вышки.

– Снайперкой пользоваться умеешь? – уточнил один из дозорных.

– Умею, – кивнул я.

– Хорошо.

Весь остальной день я тупо просидел под палящим солнцем. Когда же наконец начало темнеть, я остался на вышке один. Я увидел Алексея, что вышел из своего домика и направился к храму.

Пора. Щёлкнуло в моей голове.

Я пулей сбежал вниз, но у самого выхода столкнулся с дозорным.

– Э, ты куда намылился?

– Ссать хочу, сил нет.

– Ну давай, только бегом, – хмыкнул он.

Я же целенаправленно шёл к храму, сжимая винтовку в своих руках.

И до чего же всё хорошо складывается.

Аккуратно, почти беззвучно отпер массивную дверь и тут же замер. И Алексей, и отец Павел, оба наставляли на меня пистолеты.

– Тьфу ты, напугал, – выругался Алексей и убрал пистолет.

– Что-то случилось, Любомир? – произнёс священник, тоже пряча ствол.

Я сглотнул и щёлкнул предохранителем.

– Пусть ваш бог смилуется над моими врагами, потому что я этого не сделаю.

Я выстрелил почти в упор в святого отца.

– Чё за нах?! – тут же взревел Алексей, трусливо отпрянув от тела священника.

– Прости меня, Лиза.

Алексей даже вскрикнуть не успел.

– Прости меня, Катя.

Я знал, что, скорее всего, умру здесь. Но если на то воля Божья, то я заберу с собой в ад как можно больше людей.

Сзади, там за стенами, послышались выстрелы.

Неужели парни из бункера очухались? Давно пора.

Я уже знал, что мне делать дальше. В моём сердце бушевала ярость, и мир вокруг казался распадающимся на куски. Я открыл церковные двери.

И пусть я упаду, если мне суждено упасть. Ведь тот, кем я должен стать, поймает меня.

Ко мне приближались множество фигур, их лица отражали шок и ужас. Они не понимали, что произошло, а меня это не волновало. Я был поглощëн тьмой, которая накрыла меня с головой. Я многое слышал, да и сам наблюдал за Зверем. Хотя, точнее будет сказать, за симбиозом между человеком и паразитом. Все симптомы совпадали. Например, гнев, что требовал выхода наружу, полностью обволакивая моё сознание. Однако я не был носителем паразита. Я сам по себе такой. И если бог создал меня таким, то пусть пожинает плоды своего раба.