— И он не помог? Видел, что служба не задалась и никак не помог? Хороша дружба!

— Я бесконечно благодарен ему за это. Такое отношение — о том, что он верил в бескорыстие моей дружбы и в меня верил, как в офицера. Так и случилось — я показал себя наилучшим образом и получил в командование паровой буксир. Логично, что строительство парового фрегата предложили опекать и наблюдать мне, а далее и вступить в его командование. И это только мое личное достижение, пускай почти в двадцать девять я лишь капитан-лейтенант. Со следующей должностью, а это год-два, получу третьего ранга. Этот год в Севастополе мы с ним виделись почти каждый день. Я глубоко уважаю Константина Николаевича и даже люблю его — как человека, как брата. Мы с ним на «ты» и по имени наедине. Зачем мне или тебе делать вид, что не знаем такого человека, если он дорог нам обоим? Забыть все равно не сможем, да и грех его забывать, Таис — у меня не будет друга лучше. И его больше не будет. Мы потеряли оба, так зачем лицемерить, делая вид, что его у нас не было, что нам все равно? Однако же… если тебе настолько тяжело его вспоминать, то я готов молчать о нем.

— Я такая дура, Сережа! — качнулась я к нему, а он притянул меня и прислонил к себе, крепко обвив руками.

Тихий душный вечер скрывал нас от чужих глаз, журчала речка в неглубоком овраге. Где-то зазвучали голоса, потом донеслась пьяная песня... крик неизвестной птицы издалека. И спать бы пора, завтра последний рывок, дальше уже Севастополь. Устали все от долгой дороги, я точно устала — помнила, как заболел в дороге Димка и теперь все силы были брошены на то, чтобы не допустить повторения. Зимой проще в дороге — укутал их и все, да и санная езда быстрее, а тут… может отсюда и нервы?

— Не тяжело вспоминать, Сережа, только немного обидно. И будто все правильно, к тому все и шло, но… сама не знаю, — бормотала я куда-то в эполет.

— Обидно… — глубоко вздохнул муж, и я качнулась синхронно с его вздохом: — Уверен, что-то здесь не так. Костя неспособен так поступать со своими людьми. Наоборот — всегда встанет за них. Со временем все выяснится, верь в него. Не плачь… прости, что завел этот разговор, — вытирал он мои щеки свежим платком. Долго, очень аккуратно вытирал, а я смотрела на него и ждала, когда вытрет. И поцелует.

И он сделал это, совсем не разочаровав. Такое… единение вдруг в общем горе? Я засмеялась и покачала головой. И Сергей тоже улыбался, глядя на меня. Обнял опять за плечи, повел отдыхать.

А в Севастополе случилось неожиданное… такого я не ждала точно.

Дом оказался симпатичным. Но, сложенный из местного камня, он был ненамного просторнее моего Пряничного в Штутгарте. Но дело не в доме… или все-таки в нем?

Я сразу пробежалась, определяясь с помещениями.

Наша с мужем комната, детская для Димы, комната Насти... В целом приличный дом, даже с изюминкой — выстроен на каменном уступе и получается, что в один этаж, но в двух уровнях. Переход на второй уровень из залы — сразу столовой и гостиной. Вход с открытой террасы. Из нее дверь в кухню, в гостиную — арочный проход. Была еще кладовая при кухне и комната для прислуги, но только одна.

Я села и задумалась, держа на коленях дочку.

Суета, сутолока с вещами… а я соображала — можно совместить детскую, но дети будут шуметь и мешать друг другу — не привыкли. Тогда куда селить Дашу? Или Илью Ильича? Кто-то из них оставался бездомным.

Чужие люди ушли и осталась только женщина, которая и раньше помогала Сергею по дому, а сейчас грела всем нам воду для мытья. Я позвала всех своих, усадила Настеньку в собранную уже коляску и пояснила обстановку.

Помолчали. Я ждала предложений, и они последовали — та самая неожиданность:

— Сегодня как-нибудь, — ровно и будто даже спокойно начал Ильич, только подозрительно косил глаз на Дашу: — А завтра договорюсь в церкви, да и обвенчаемся. Одной горенки нам и хватит, там просторно — я поглядел уж. Разрешения вашего, стало быть, просим… Дарья, ты согласна? — чуть прикрикнул по-мужицки.

Даша молча подошла к нему и встала рядом. Взявшись за руки, они поклонились нам.

— Ты не против, Таис? — склонился ко мне Сергей.

Я качнула головой — да они вообще люди вольные!

— Рада… Даша, я правда рада… ты сама этого хочешь?

— Хочу, барышня.

— Ну и… договаривайтесь тогда. В церкви. Остальное завтра обсудим, — смотрела я большими глазами на мужа, — ужин, наверное?.. Что-то надо сготовить, а я еще не совсем… втянулась. Сережа? — позвала шепотом.

— Следовало телеграфировать из Симферополя, — взъерошил он вихры, виновато улыбаясь: — Тоже еще не совсем… втянулся.

— Мы все ужасно устали, — не согласилась я, — а можно купить что-то готовое?

— Тогда на ужин будут пироги и молоко, — подмигнув мне, встал он с улыбкой.

А потом они с Дашей ушли. Рано утром ему нужно было на службу, и он хотел показать ей, как я поняла, основные локации. Я занималась детьми, кормила их и пыталась уложить спать, но какой там? Илья Ильич был занят по обустройству, Дима еще не все исследовал в доме, Настенька испытывала акустику. Голосила и прислушивалась... помолчав, голосила опять — чуть громче или тише. Я давно уже не мешала в таких случаях — певица растет, не иначе. Наконец, вымотав меня до предела, детский сад успокоился.

Я вышла в гостиную, прихожую… заглянула на кухню. Все здесь было ужасно непривычно, а еще жарко — Даша готовила кашу детям и всем нам наутро. Я было открыла рот… но поднимать тему их женитьбы не стала, спросила о другом:

— А где Сергей Фадеевич? Вы вместе пришли?

— Барина на службу вызвали, только на булошную и успел указать. А за молоком к соседям зашла — детям маленько взяла, договоримся потом и станут нам тоже из пригорода носить. А пока к пирогам с рыбой настояла взварец. Душица, малина да смородиновый лист только и остались — все за дорогу извели, копорского тож больше нет… где доставать тут буду — ума не приложу, — щебетала Даша.

А я беспокоилась.

— Даш… а надолго ушел, не сказал?

— Сам видать не знал? — пожала она плечами.

Я взглянула в окно — почти темно. Часа два уже прошло? Из детской видно было, как зажигаются уличные фонари — те комнаты выше по склону и виден город, его центральные улицы. Окна кухни выходили — одно на террасу, со второго виден был краешек воды — то ли море, то ли бухта. А сама терраса, насколько я помнила, смотрела на сопки. Это о них рассказывал Костя…

Что всё здесь бело-розовое весной, цветет буйным цветом. И что в конце прошлого века в окрестностях еще только строящейся центральной части Севастополя по распоряжению адмирала Ушакова были высажены первые ряды тополей и акаций. Сейчас это большой сквер, своего рода ветрозащитная полоса, прикрывающая более нежные культуры от морских ветров. И будто акации здесь — отдельная история, цветут белыми и розовыми кистями. Начинается цветение в мае, но оно очень долгое, отдельные цветущие деревья можно увидеть даже в начале августа. Я хотела бы.

Было грустно. И даже очень грустно, но я больше не запрещала себе думать о Косте. И даже наслаждалась бы этой грустью — тихой, спокойной, светлой, но беспокоилась о муже — долго он что-то.

А потом послышались негромкие шаги на террасе и заскрипело плетеное кресло, накрытое пледом.

— Это ты, — вышла я к нему и увидела лицо… свет из кухонного окна давал увидеть — он улыбался, но… улыбался не так.

— Сережа, что?

— Присядь, — оперся он локтями в колени и сильно потер ладонями лицо: — Кое-что случилось. Мы шли обозом, так что фельдъегерская почта успела вперед нас. Уже неделю как в штабе лежит высочайшее распоряжение о моем разжаловании в матросы, — привычно уже причесав пальцами вихры, он откинулся на спинку кресла. Хлипкое сооружение натужно заскрипело.

— Моя вина. Ты... точно не заслужил такого, — потерянно смотрела я на него.

— Я готов был, но здесь... уже несколько перебор. Но все не так плохо, не тревожься так, ну... что ты? Не все так плохо, — улыбался он, взяв меня за руку.