В тот раз император постепенно успокоился по поводу флотского монастыря. В конце концов паломничества в Тихвинский монастырь, монастырь преподобного Саввы Сторожевского и не только… царской семьей предпринимались и ранее. Но ровность эта в собственном ребенке настораживала… чувство такое, будто при прекрасном отношении к семье, Костя держал теперь меж ними и собой некое расстояние. Существовал некий барьер или недосказанность… о себе в таком возрасте император подобного не помнил.

Хотя… каждый мужает по-своему? В любом случае разговор был нужен.

Вызвав сына из душного зала на прогулку в Верхний парк, получил немедленное согласие. Гомон голосов, запах духов, перестук каблучков и шелест шелков остались позади вместе с внимательными взглядами. Сейчас они были лишними. Широкие дорожки Верхнего были почти пустынны, от Большого дворца доносилась музыка — играли мазурку…

Степенно вышагивая по дорожке, император зашел издалека:

— Я просил Святой Синод назначить отца Василия и ко мне духовником… к декабрю полагаю вопрос решится. Ты постишься время от времени в Балаклавском монастыре, паломничеством подобное не назвать… стало быть нашел наставника и духовно окормляешься там?

— А тебе уже и доложили? — усмехнулся сын, — но не Петр Денисович — он предан мне. Стало быть, опять Орлов?

— Так безопаснее — после всего, — согласился отец, — к чему ты интересовался монашеством?

Костя покачал головой… долго думал, разглядывая фигуру морского бога в короне и с обязательным трезубцем в руке, струи фонтана, тревожащие гладь большого центрального бассейна… Отец не торопил, и в конце концов дождался ответа:

— Искал там духовных сил. Разочарован в себе, — жестко прозвучало вначале, — возможно, или даже скорее всего, ты скажешь — глупость все… — остановился Константин, заглядевшись в красиво подернутое облачками предзакатное небо: — Когда-то я поклялся хранить себя в чистоте, соблюдая своего рода… духовную гигиену — для себя, для будущей жены. И все испортил. Не этого я хотел… и хочу не этого, а единственного человека, свою женщину! — прозвучало отчаянно, пускай и почти шепотом.

— Это… все та же фрейлина Шонурова? — осторожно уточнил отец.

— Не Шонурова… — усмехнулся, прямо взглянув на него сын.

— Она благополучна, насколько я знаю… Прекрасно! Тогда я понимаю тебя, — вздохнул Николай, — стремление не запачкать себя сторонними связями только похвально, но случаи могут быть разными. Себя винить не стоит, а женщине своей будешь верен… как захочешь и сколько захочешь. Ты ведь о браке или есть кто-то… сейчас? Костя?

— Буду верен, обязательно, — кивнул тот, — но так всепоглощающе, слепо, абсолютно — так больше не будет. Я еще мало пожил, но понимаю, что чувства настолько большой силы… не обязательно любовь — любые… Есть их вершина, и есть потом то, что всегда будешь сравнивать — подобное, но уже не совсем то, — звучал его голос так, будто сказанное сейчас не просто обдумано и не раз, но и выстрадано:

— Не волнуйся обо мне, — хмыкнул отстраненно, — хотя мысль о монашестве, признаюсь, была… в отчаянии. Настоятель объяснил, что постриг мало того, что невозможен, а будь и возможен — не выход. Гостить к себе звал, вот и гощу... Та моя слабость позади и была мимолетной — не волнуйся, — повторил уверенно, — все прошло. Радости только нет.

Теперь молчал отец.

Такой откровенности он не ожидал, и она была бы приятна, не горчи так. Другое дело, когда ребенок делится своей радостью… Он и сам собирался быть откровенным — куда уж откровеннее. И, кажется, это будет к месту именно сегодня — лучше времени просто не выбрать.

— Нельзя строить свою жизнь на таком хлипком фундаменте, как отношения с женщинами, пускай даже одной — особенно одной. Меттерних…

— Смещен с должности канцлера Австрийской империи в марте этого года… сейчас ты хочешь говорить о нем? — отвернулся Костя.

— Об одной роковой даме, — усмехнулся император, — герцогиня Саган, дочь Петра Бирона. Есть и прочие титулы… но ее уже нет среди нас, к счастью. Так вот… это было явление необыкновенное. Умна, как мужчина, прекрасна, как ангел, и опасна, как сам дьявол. «Когда она говорит, слушаешь, забывая дышать. Когда молчит — хочется говорить, лишь бы услышать ее ответ». Знаешь, как еще о ней говорили? «Берегитесь ее, такие женщины не проходят бесследно». Меттерних с ума по ней сходил, хотя она ему изменяла, ни во что не ставя. Бросала, возвращалась… вертела им. Меняла европейскую политику, даже не касаясь бумаг. Великий человек, он до сих пор считает великой ее — шлюху по сути своей… прости за грубость. Она изменила его, заставив наделать ошибок. Дарила себя, говорят, ничего не прося взамен — из любви к искусству. Сравни теперь ее и свою мать — кого из них выбрал бы ты? Ты женишься когда-нибудь на женщине достойной, родишь с ней законных детей… и сядешь на трон, Константин, — даже не повысил он голос.

Костя молча посмотрел на него, вздохнул.

— Ты не ослышался. С Сашей я уже говорил.

— И — что? — прозвучало словно через силу, хрипло.

— Как и его дядя когда-то, он готов отказаться от правления, но только под благовидным предлогом — это следует продумать. Саша испуган тяжестью ответственности, не уверен в своих силах, а попросту — боится власти. Не спеши, — остановил он сына, — когда-то я был на твоем месте и отбивался от короны всеми силами. Не был готов и не хотел ее, но смог.

— Но — закон? — ровно уточнил сын.

— На твоей стороне, он предполагает варианты.

— Всегда наследует старший сын — так сказал дед.

— Да, но есть всемирная практика законности, где ты имеешь особый статус, который дает преимущество перед Сашей, родившемся до восшествия отца на престол. Дети-порфирогениты обладают несомненным правом на императорский престол, даже вопреки принципу первородства — примогенитуры. Это объясняется тем, что рождение их несомненно — рождение наследников помазанника божия и имеет сакральный смысл. Ты дан державе Богом, нужен России и мне. Надеюсь, что еще не скоро уйду и объявлять о тебе, как о цесаревиче, мы также пока не стали бы. Живи, как жил… женись не по моей указке, выбери сам, но условия ты знаешь… Не великая, пускай бы и во всех отношениях, но правильная и надежная женщина рядом позволит отдавать все силы правлению и державе, как отдаю их я.

— Но ты любишь мать, — отстраненно заметил Константин.

— Полюбишь и ты, только выбери правильно. Любить можно не раз и даже не два. Ты прав — это будет иное, ты станешь сравнивать, но не обязательно сравнение будет в пользу первого чувства.

— Я могу отказаться?

— Да. Но в любом случае, я хотел бы видеть тебя здесь и как можно скорее. Лазарев болен… Мандт будто бы подобрал ему лечение, и это то, чем последнее время он увлекается особенно сильно — диета. И будто она даже работает — бульоны из чудского ерша, пустые жидкие каши… Михаил Петрович в строю, но и ему ты нужен — у Лазарева полно прожектов относительно флота.

— У меня их не меньше! Но — Севастополь? — сел Константин на скамью, вцепившись в ее край обеими руками, будто найдя для себя еще одну опору.

Император присел рядом.

— Допустим… сейчас мы просто допустим, что нападение на него случится. Но будучи на стороне нападающих, неужели ты ограничился бы только им? Если можно безнаказанно обстреливать с моря ту же неукрепленную Одессу… а войска того же Шамиля безусловно окажут поддержку при высадке десанта на Кавказское побережье. Выиграть войну нельзя, укрепив один город, Костя. Лучше бы ее предотвратить, и мы сделаем это вдвоем… попытаемся, раз ты так в нее веришь.

Нервничая, император поправлял перчатки — палец за пальцем…

— И ведь не так сам Севастополь всегда был твоей целью, как замена парусного флота паровым и броненосным. И вооружение… кстати, Костя — Шкурятин… твой друг испытал свое изобретение, оно уже здесь. Завтра мы с тобой увидимся с ним, увидим, что там получилось — скорострельность будто и вправду запредельная. Жалую его тогда графским достоинством, как и твоего Баташева… И пушки, Костя — я артиллерист, не моряк и прекрасно вижу их несовершенство… Максимилиан убедителен. Еще Главный комитет по устройству сельского состояния полагаю создать и возглавит его Бисмарк…