— Скажи еще — это плохо… и при чем здесь — я похожа?

— Характерность, строптивость и даже властность, Таисия. Ты уже жила своим домом, ты привыкла распоряжаться в нем и беспрекословно подчиняться мне не станешь — просто не сможешь. Сейчас уже перечишь… пускай не моей воле, но мнению. А ведь оно останется неизменным… как бы не стать со временем врагами. Я люблю тебя и внуков — не хотелось бы такого.

— У меня есть средства купить квартиру, — сухо отметила я, сильно сомневаясь в этом — цен питерских не знала, но столица же.

— Жилье в Санкт-Петербурге потребуется на зимний сезон. Летом полностью рассчитывай на имение. Мне надобно знать размер твоих капиталов, отсюда и станем плясать. Пригласим моего поверенного и прикинем вместе… Пока же станешь снимать жилье — на покупку достойных апартаментов у тебя не может быть достаточно денег. Хотя… возможно ты вняла моим советам и не стала ими сорить в Штутгарте. Нисколько не претендуя на них и даже готовая помочь со своей стороны, возможности твои знать я должна. Потому и не против того, чтобы отпустить тебя вскорости в Петербург… дам с собой наперсницу — соседка Юлия Олеговна у меня как раз для таких целей. Бедна, как церковная мышь, но всегда готова услужить за определенную плату. Справлю ей новое платье. Чуть окрепнешь, тогда и… как жары спадут — в такие путешествовать мука.

Я слушала ее и понимала, что сильно обманулась — спокойная идиллия продлилась недолго. До смешного недолго. Выезжая в растрепанном состоянии из Штутгарта, я тешила себя мечтами, рассчитывая не совсем другое — жить здесь в тишине и спокойствии вместе с маменькой... как оказалось, свободно цитирующей Омара Хаяма, и которую я глубоко уважала. А еще с братом, пусть и дальним — Мишей. Но…

Накануне моего приезда он убыл на учебу в Императорский Царскосельский лицей. Это учебное заведение готовило воспитанников для гражданской службы во всех ведомствах. В этом году его устав обновили и теперь лицей давал высшее юридическое образование, а благодаря дополнительному военному обучению выпускники получали права окончивших Пажеский корпус. Раньше маменька не имела надежд, да и учеников набирали там с 12 лет, а Миша был уже старше. Но в этом году набор в лицее расширили и открыли больше учебных и платных, в том числе, мест. Отлично сдав экзамены за первые три года, мой брат был зачислен на третий курс платного отделения. В конце обучения Михель фон дер Тромменау, последний из рода «дворян меча», должен был стать юристом с дипломом высшей российской школы.

Все это прекрасно и, казалось бы, могло сделать наше с детьми пребывание здесь еще более свободным. Ну… как известно, бабы дуры не потому, что дуры, а потому, что бабы.

Ничего по сути своей не изменилось… то мое время и нынешнее мало отличались — и там, и здесь, чтобы чувствовать себя уверенно, нужна была настоящая опора во все времена — деньги. И желательно, чтобы много их.

Обижаться на маменьку было глупо. Кроме понимания нынешних реалий, еще и немецкий менталитет в ней сказывался — я достаточно взрослая, чтобы не рассчитывать на нее полностью.

В этом она права, а я с ней согласна.

Да и свой мир здесь я правда чувствовала, как порядок вокруг меня, выстроенным только моей волей. В обстоятельствах высшей степени сложности позволить себе много я не могла, да и не особо хотела. Сейчас уже хочу. И хочу очень много — личной свободы. Статус вдовы дает мне такое право, но не дает возможностей. Их дадут только деньги.

Замуж? Исключено. Мое сердце занято и боюсь, что это навсегда. И если уж по Хаяму — «только то чувство, которое неподвластно человеку, и есть любовь» — гениально сказано! «Любовь невозможно вызвать в себе силой разума и невозможно силой разума изгнать ее» — тоже мой случай.

Зачем изгонять? Хранить в себе, как драгоценность… как хранит свою Ольга Николаевна. Я испачкала свою сомнениями, но даже останься Фредерик жив, за что я легко отдала бы годы своей жизни… ничего у нас не получилось бы. Ольга мудрее, а я ошиблась.

Даша забрала у меня с рук спящего ребенка и унесла в дом, а я рассмотрела наконец дом.

Подобные типовые шедевры архитектуры до нашего времени не сохранились, так как строились не из камня. Дом дворян Шонуровых был глинобитным, что широко применялось вплоть до изобретения бетона.

При таком строительстве каркас из толстых досок с двух сторон обшивался крупной дранкой, которую забивали смесью глины, соломы и конского навоза. Специфический запах навоза полностью исчезал уже через неделю, оставляя лишь едва уловимый аромат сухой травы и чистого поля.

И навоз здесь не просто так… в нем содержатся ферменты и казеин — природный клей. При смешивании с жирной глиной и соломенной сечкой происходит сложная реакция. Навоз выступает, как пластификатор и антисептик. Когда такая смесь высыхает и полимеризируется, она превращается в монолитную плиту, которая по прочности может спорить со среднего качества бетоном, оставаясь при этом эластичной и практически не размокая под дождями.

С внутренней стороны навоз не применяли, а еще гладко штукатурили, покрывая потом краской или обоями. Да, собственно, почти тот же фахверк, только смотрится иначе.

В доме Шонуровых детально прослеживались все присущие этому времени веяния. Большой балкон или скорее терраса второго этажа поддерживалась колоннадой из толстых окрашенных бревен. Крыша была покрыта длинным тесом. Во внутренней отделке предпочтение отдавалось модному в это время сочетанию цветов: бело-голубого с цветом дерева. Какого именно — обычно зависело от достатка. Здесь козетки, кресла и столы парадных столовой и залы были из красного дерева… или же грамотно мореные под него — я не рассматривала дотошно. Тканевые обои в спальнях, картины в золоченых рамах, подсвечники, зеркала, вычурные портьеры, напольные ковры — далеко не самый бедный интерьер. А моя бывшая детская выглядела так просто очаровательно!

И все-таки… все-таки взгляд уже отмечал некий упадок или его начало — в линии верхней террасы просматривался едва заметный излом — просела одна из «колонн? Что-то еще по мелочи…

Через неделю, уже в конце июля, я таки собралась в поездку. Присмотревшись и с легкой душой оставляя детей с маменькой, Дашей и Грушей… и еще кучей народу, который, казалось, только и стремился — услужить.

Разумнее было ехать вначале в Петербург и решить все дела там, что я и сделала. Сила духа, сила воли… тянуло, как на аркане — Нижний, Верхний парк, Ольгин пруд с островами… но в Петергофе из дорожной кареты мы с Юлией Олеговной вышли к вокзалу и стали дожидаться поезда в столицу.

На маленькой платформе было суетно, но только в Петербурге потом я поняла, что и не особо…

Огромный черный паровоз пыхтел, изрыгая из высокой трубы клубы черного дыма и искр. Пахнуло горячим ветром с запахом мазута и угля, заставившим придержать юбки. Послышался свисток.

Мы взяли в кассах «первый класс», как потом его стали звать. Внутри вагон выглядел солидно — латунные ручки, мягкие диваны на четыре-шесть человек, обитые сукном, белый потолок, полки и крючки для багажа.

Уложив небольшой саквояж на полку и присев на диван, я огляделась вокруг и наткнулась взглядом на заинтересованный встречный — господин лет сорока приподнял шляпу… я чопорно кивнула в ответ, раскрывая томик Хаяма. Что впечатлило этого мужчину — внешность или красивое траурное платье, позаимствованное из гардероба маменьки, кто знает… но я еще долго чувствовала на себе его пронзительный внимательный взгляд.

Сразу понимала, что читать вряд ли получится, но и разговаривать… еще в карете я исчерпала все общие с Юлией Олеговной темы. Дама лет пятидесяти — светловолосая, румяная и полная… не толстая, а то самое — как сдобная булочка, она знала много рецептов солений и всё о соседях. Я внимательным образом выслушала последние сплетни, но о себе подробно рассказывать не стала. Теперь мы обе были заняты чтением… или делали вид.

Постепенно вагон заполнился, и тогда колеса заскрежетали, вагон вздрогнул и качнулся, стронулся с места…