— Виктора Арсеньевича более нет с нами, — жестко потер Костя ладонями лицо, — упокоился на погосте Тихвинского монастыря. Как-то нужно сообщать об этом его невесте.

— Холера? Нет, не должна бы, раз Тихвин… — помолчав, заключил Корнилов, — иная хворь или же несчастливое стечение обстоятельств? Мои соболезнования, Константин Николаевич, помню каким замечательным службистом и человеком был ваш адъютант. Жаль его… и Царствие небесное, — перекрестился старательно.

— Случилось несчастье, вы правы, но об этом потом, — неохотно пообещал Константин, — с Михаилом Петровичем я столкнулся в дверях — он спешил, а потому и доложился совсем кратко, но был приглашен к ним вечером. Вы там будете, Владимир Алексеевич? Есть разговор, не хотелось бы повторяться.

— Буду, раз надо. Екатерина Тимофеевна всегда нам рада. Ступайте и отоспитесь, все остальное потом…

Уличная прохлада освежила голову. Взяв вначале курс в сторону гостевого дома, куда сразу с воды отправился с багажом и сейчас обустраивался Баташев… Костя резко развернулся и направился к дому, в котором жила с родителями невеста Ахтырцева.

Шагал, изредка отвечая на воинские приветствия и старался думать исключительно о тяжелой обязанности, которая сейчас предстоит. Тянуть с этим точно не стоило — о его приезде быстро узнают, влюбленная девица станет волноваться, ожидать жениха, наряжаться для него… Старался думать об этом, подбирал слова, глушил в себе…

Потому что думать о письме было невыносимо.

Вдруг разом к нему вернулось все то, что прочувствовал еще в тот раз. Тогда понадобилось время, чтобы разобраться в себе. Сейчас… возвращаться в это не хотелось, но поделать с собой он ничего не мог, понимая сестру — и он также совершенно не знал Таис. Она показывала в себе только то, что считала нужным, остальное таила, прятала, как от чужого… Доверия не было, открытости и душевной распахнутости в его сторону — также. Зато время от времени всплывало что-то непонятное, а потому неприятное и даже заставляющее опасаться — сейчас он отлично понимал Ольгу.

А он весь наизнанку перед ней… открыт, как парусник ветрам. Он же… видел только фасад, а что там — за ним? Тайны, странности и несоответствия… непонятное мельтешение теперь.

Константин вдруг замер посреди тротуара, будто наткнувшись на невидимую преграду. Ветер с моря рванул плащ-крылатку, заставил туже натянуть фуражку…

Делалось это самопроизвольно, мимо разума. На него вдруг лавиной понимания обрушилось все то, что давно должен был свести воедино. Так нет же — искал всему этому невинных объяснений, простых оправданий, а то и вовсе старался не замечать.

И то «шпионское» послание в том числе, спрятанное в бюро мама … невозможные рассуждения Таис, ее немыслимые изобретения. И даже то, что всё вокруг него вдруг так или иначе оказывалось связано с ней. Пускай косвенно и неопределенно, как то же испытание эфира в ее прежнем жилище, в Кавалерском домике… как способ спасения от холеры…

Было во всем этом что-то воистину противоестественное! То, чего быть не просто не должно, но и не могло. Сейчас он потребовал бы прямых внятных объяснений, но опять меж ними легли расстояния. Опять она… защищена ими и это раздражало, расстраивало, выбешивало!

Но он помнил тот раз, а значит и теперь спешить не стоило. Ни с чем не стоило спешить, следовало переждать и разобраться. Пускай и больно сейчас… пускай невыносимо обидно чувствовать себя недостойным доверия или же совсем чужим ей. Пускай лезет в голову совсем уж… что возможно его как-то использовали или же намерение такое есть в будущем — будь проклято его положение в обществе! Но спешить с выводами он не собирался, хотелось верить в лучшее.

Разговор с Наденькой получился тяжелым. Она ожидаемо сомлела и хорошо, что перед этим он предложил присесть. Одно успокоило — прошло довольно много времени, но примет того, что она ждет ребенка от Ахтырцева, не было. А именно так он понял предсмертные слова друга и его обеспокоенность — эти двое были близки. И он не осуждал их, ни в коем разе! Оказалось, что плотское способно напрочь отбить мозги, полностью затмевая разум. Ему ли не знать! Так что… похоже сложностей с беременностью удалось избежать, хотя и это он решил бы, организовав запись о церковном браке задним числом и обеспечив в будущем всяческое благополучие ребенку. Будто все и к лучшему… но было и что-то схожее с сожалениями — все же, оставь после себя кого-то Ахтырцев…

Когда девица пришла в себя, он поспешил оставить ее с родными — тягостно было видеть все это и переживать. Мать тихо плакала, обняв и баюкая бессмысленно глядящую в никуда дочь, отец застыл рядом молчаливым изваянием, младшие браться стояли в дверях…

— Отец и матушка капитан-лейтенанта Ахтырцева обеспечены за него достойной пенсией, о них не волнуйтесь. В вашем случае, Надежда Осиповна, также буду полезен, чем смогу, так что обращайтесь без стеснения — мне будет только в радость помочь вам или вашей семье. Могилу Виктора Арсеньевича легко найти на погосте Тихвинского монастыря, за ней там смотрят. Найдите в себе силы и живите дальше. Я вот нашел, — кивнув всем, он быстро покинул дом и направился к Графской пристани. Сбежав по ее ступеням, окликнул дежурную шлюпку:

— Братец, давай курс на сухой док, хочу взглянуть…

Взглянул.

По всему, все силы и средства, остававшиеся в распоряжении Лазарева, были брошены сюда — постройка самого дока была практически завершена, как и насосной станции. Сбоку на склоне, в противоположной от новых казарм стороне, возводились крытые склады — ровно, чисто, под линейку, как любил Лазарев. Корабельный лес, пиловка, снасти… хватило бы только места.

Стоя на возвышении, Константин прошелся взглядом по Малаховому холму и башне на нем — ответов по ней так и не было, но отец что-то подразумевал, изъясняясь в эту сторону неоднозначно. Скорее всего, уже проводились физические изыскания, в будущем способные объяснить и это тоже.

Ахтиарская бухта ближе к выходу в море сейчас волновалась — Константин мысленно обозначил место, где ляжет мол, защищая акваторию от ветровых волн, течений и наносов. А вот если перенести его чуть мористее… не дугой, а с прямоугольным изломом, то сооружение это можно будет использовать еще и для размещения временных причалов и перегрузочных устройств. Места в самой бухте достаточно, но, если рассуждать в отношении карантина… Костя мысленно сделал зарубку в памяти — следовало обсудить это с Лазаревым.

Предлагать ему сегодня должность Морского министра он не собирался. Вначале следовало обсудить такую возможность с Екатериной Тимофеевной, она лучше разбирается в настроениях и состоянии здоровья мужа. Хотя, сколько ни отмерь судьба, завершить карьеру на столь значимом посту приятно было бы любому. Тем более, если пост этот честно выслужен. Но решать только семье Лазаревых. Он помнил состояние адмирала, как правило, обостряемое нервами, а их в Петербурге понадобится немеряно.

Перехватив пряной ухи в портовом кабаке, откуда пахнуло вдруг умопомрачительно вкусно и оказалось довольно чисто, он неспеша направился к гостевому дому. Новшество — массивный рукомойник в зале с мылом и чистой салфеткой, которые ему поднесли, навеяло опять…

Багаж внесли в его комнаты, чемоданы стояли нетронутыми, и Костя быстро разобрал их, развесив и разложив одежду и обувь. Сев за письменный стол, оглядел его, разложил письменные принадлежности и задумался…

Вызвав знакомого уже полового, занимающегося обслуживанием его нумера, отдал ему одежду в стирку и, пока готовилась ванна, сел писать письмо князю Воронцову, главнокомандующему кавказскими войсками. Кроме обстановки с холерой, интересовался судьбой князя Александра Барятинского и просил известить того о своем интересе. Письмо вышло кратким, только по делу.

Искать Баташева в гостевом доме не стал. Они заранее договорились, что представление того, как личного адъютанта, состоится на следующий день. На сегодня же он был совершенно свободен, как и Костя до вечера. Поспать до этого времени вряд ли получилось бы — упаднические мысли не давали покоя, так что он прилег в кровать с книгой. Из Петербурга привез несколько новинок, которые втиснула ему Ольга.