Уже без разницы, а значит и метаний моих не стоило.

Я оформила очередной свой патент — на мясорубку. В этом Фредерик помог, но и только. Теперь нужно было искать мастерские или производство чего-то там… где бы взялись за эту работу. И здесь я опять не знала куда кинуться, все могло закончиться, как с коляской и Цейсом, то есть — никак. Но просить мужа о помощи в этом деле, больше того — требовать его участия, мне и в голову не пришло… почему-то.

Зато он выполнил обещание дать мне безопасность. Пускай и относительную — постоянное присутствие сильного мужчины в доме. Пока же каждую ночь в Дашиной мастерской на жесткой кушетке для сушки трав ночевал несчастный Ганс. Утром его сменял другой охранник — молчаливый усатый здоровяк по имени Михель лет около сорока на вид — чистюля и даже немного модник, который выполнял еще и мужскую работу по дому. Это оказалось очень кстати — в холодный период дров понадобится больше, а летом я этим не озаботилась.

Впрочем, мужская неустроенность была временной мерой.

На момент отъезда мужа было окончено строительство помещения для охранника. К задней стене дома привязали еще одну комнату размером где-то три на четыре, а вход в нее пробили под лестницей.

Вначале я была против — комната отрезала собой кусок садовой дорожки. Теперь по ней нельзя было пройтись как бы по кругу… только в конец и обратно. Но и не только это меня заботило.

— Стены не высохнут, мы ждем дождей и туманов, а это влажность. Да с дождями они попросту оплывут, Фредерик!

— Оставьте это строителям, Таис — большую часть в наполнении стен займет камень. Солома и глина составят лишь необходимую связующую часть. Или же переезжайте в тот дом.

В тот дом я не хотела. Там бы я боялась.

Наши с ним отношения…

На первый взгляд, ничего не изменилось — он был все так же вежлив, заботлив и доброжелателен ко мне. После всего… и разговоров с выяснением отношений в том числе, должна бы возникнуть неловкость, но я запретила ее себе, а он молча принял этот формат поведения. И все-таки что-то такое чувствовалось... будто мы дружно играли свое спокойствие.

Курс психологии в универе, это всего-то курс, специалистом я не стала, но в причинах происходящего, кажется, разобралась.

Во-первых, все-таки было... как ты ни делай вид. что не помнишь. Во-вторых, я до последнего ждала его решения, его готовности, его заинтересованности что-то изменить, чем-то помочь. Это придавало нервозности, которую я старательно в себе подавляла.

В нем же чувствовалась некая отстраненность. Хорошо спрятанная обида? Вполне. Не показывать ее однозначно требовало усилий. Но было и что-то еще… взгляды… странные, будто сквозь меня или со стороны — сложно объяснить. Словно он пытался… хотел разглядеть во мне ту — другую? Или заново осмысливал все мои несоответствия, теперь уже зная им объяснение. Чужая душа потемки. Но, что бы там не творилось в наших душах… что бы мы ни натворили сдуру, как бы далеко ни шагнули назад, негатива я к нему не испытывала. Ненависти тем более.

Он и я — мы просто стали другими. И, скорее всего, ему было гораздо труднее принять новые обстоятельства, мои же моральные терзания и посыпание головы пеплом сильно урезал накативший вдруг токсикоз.

Уезжая, муж прощался со мной — бледно-голубой и размазанной по кровати низким давлением. Целовал руку, обещал ежедневно молиться о моем здоровье и обязательно писать. Я попросила его наклониться и троекратно, по-русски расцеловала в обе щеки, перекрестила. Жалела опять, просила беречь себя, плакала. Два дурака короче… что еще сказать?

А чувствовала я себя исключительно погано — прошлый раз не мучалась настолько сильно, там скорее было связано с дорожными тяготами. Сейчас колбасило на ровном месте. Дашины травки, солености, фрукты и ягоды полностью не снимали гадостного ощущения разбитости. Я почти не ела и худела, меня шатало из стороны в сторону и клонило в сон, сил не было и даже постельный режим не помог. Наоборот — встав наконец, я поняла, что ослабела еще больше. В конце концов, поймав себя на том, что, мобилизуясь и ставя короткие цели, чувствую себя если и не лучше, то хотя бы не подыхающей, решила отводить несколько часов в день на жизнь. Через силу и через «не могу», но жить полноценно.

Отъезд Фредерика, страх за него и боязнь одиночества также отступили на второй план. В конце концов, предупрежден, значит вооружен… а мне так плохо!

Хорошенько подумав…

Пока не зарядили дожди, а решила все-таки составить более подробное мнение о клинике Земмельвейса. Нужно было ловить момент — перерыв между кормлениями ближе к ноябрю значительно увеличился, но Димка стал беспокоиться и пускать слюни. Я подозревала, что, когда пойдут зубы, мне точно уже будет не до инспекций.

Фредерик уехал и теперь в моем распоряжении всегда была карета и кучер. Мужская комната, построенная на деньги мужа и способом фахверка, потихоньку сохла, отапливаемая отдельным небольшим камином. В конюшне ждали своего часа охапки камыша, ими следовало обложить новострой, как только зарядят дожди.

Позаимствовав у Эльзы фартук, полностью прикрывающий спереди мое платье и прихватив самодельную маску, сменную обувь, а также нацепив фрейлинский шифр для важности, я отправилась в клинику. Сопровождал меня Михель. К этому мужчине я внимательно присматривалась, по нему у меня были вопросы. Сейчас же я собиралась использовать его еще и в качестве секретаря.

Подъезжая к клинике и заранее настраиваясь на жесткое сопротивление или же тихий вежливый саботаж… да на любые из возможных трудностей, к которым я здесь уже почти привыкла, само собой я нервничала. Это, скорее всего, и подняло давление, придав сил и работоспособности.

В клинику входила, как ледокол в ледовые поля — с разгона и решительно, но… на удивление, встретила понимание и заинтересованность со стороны обоих врачей. Понятие «Русская акушерская школа» звучало свежо и, несмотря на легкий скептицизм во взглядах, похоже заинтересовало эскулапов. Особенно после того, как я и Михель при входе переобулись в запасную обувь и натянули маски.

К тому же, с советами «как лечить» я не лезла, оставив это на потом, а только напросилась еще раз, уже неспеша, посмотреть условия, в которых содержатся роженицы. Ходила по палатам, где при моем появлении мигом, будто по приказу стихали разговоры, стоны и вопли… смотрела, вникала, и по ходу диктовала Михелю, который следовал за мной с листом на подложке, чернильницей и пером. Голос не понижала, секрета из своих выводов и планов не делала. Получив знак, что нужно сделать запись, мужчина сразу же находил подходящее место и, макнув перо в чернила, внимал…

Эта готовность немедленно повиноваться любому моему слову, как приказу, его общая опрятность, приятная внешность, спокойные сдержанные манеры и даже почерк… все это наводило на определенные мысли. Нехорошие, надо сказать. Фредерик не мог так со мной поступить. Или мог?

Меня сопровождал Земмельвейс. Предварительные разговоры с ним я посчитала лишними, на них у меня просто не было времени.

— Записывайте, — диктовала я Михелю: — заказать пошив полсотни простых хлопчатых рубашек… коротких, по колено. Далее… хранить в палатах уличную одежду недопустимо. Следует устроить гардероб, где роженицы могли бы оставить свою одежду, а значит… нужны доски и плотник. Пожалуй, вначале плотник… обсчитать потребность и сделать чертеж отдельных шкафчиков. Далее… необходимо омовение рожениц при поступлении в родильный дом, а это означает еще одно специальное помещение с чугунной ванной или поддоном. Простыни…

— Позволю себе заметить кхм… фрау Гогенлоэ… — осторожно кашлянул Земмельвейс.

— Фрау Таис! И я также позволю себе краткое обращение, вы не против… герр доктор?

— Ни в коем разе! Это честь для меня. Но позволю себе заметить… каждой роженице положен сенной матрац, подушка и шерстяное одеяло. Простыни и тряпки… кхм, — давился он подробностями, — для личного пользования женщины приносят с собой. После их выписки сено из матраца, если тот был испачкан, идет на растопку, а чехол в стирку.