Еще пару дней Костя планировал провести с семьей. К ужину ожидали сегодня Сашу, но одного. Жена его не могла быть в гости — месяца не прошло, как родила. Ослабленная тяжелой беременностью и четвертыми за пять лет родами, Мария Александровна пока еще не выезжала.

Следующим днем Костя планировал показать своему другу и адъютанту Дачу, заодно взглянув, как продвинулось строительство коттеджа на Ольгином острове. Прогулка туда предполагалась конной. Но и осмотреть сегодня весь Нижний парк до самой западной его оконечности с замком Марли и его рыбными прудами также решили конными.

Еще по Крыму Костя запомнил Ахтырцева, как прекрасного наездника.

— Но не лучше нашей Ольги Николаевны вы, Виктор Арсеньевич. Кто знатно гонял, так это она. В гусарском мундире и седле на мужской манер, — хотел он пошутить, но вышло немного грустно — все воспоминания об Оленьке с некоторых пор были для него только такими.

Он решил не говорить с отцом о ее муже. Пока не говорить. Вначале следовало узнать отношение сестры ко всему этому и лишь потом… Слишком деликатен был вопрос, а мог стать и слишком больным для всей семьи.

Ужин мама давала не парадный, но довольно большой. Лишних гостей не было, но ближняя свита императора и императрицы была представлена более полно. Хорошенькие фрейлины в красном и даже солидные статс-дамы в бархатах разных цветов явно вдохновились присутствием молодых людей и за столом было оживленно, звучали смешки и шутки.

В ответ на расспросы Константин рассказал о Севастополе — городе, бухте и красотах крымской весны. Свечение над Малаховым холмом также было им упомянуто и постепенно разговор сошел на огни Святого Эльма и легенду о «Летучем Голландце».

Удивительно, но Костя знал ее, как матросский рассказ, в котором речь идёт о плавании своего рода Пьяного корабля без команды, который носится по волнам морей и океанов по прихоти ветров и течений. Оттого и «летучий».

А вот отчего тогда — голландец?

Розовея под заинтересованными женскими взглядами, Ахтырцев вызвался объяснить и рассказал, что, как имя корабля — с заглавной буквы, название «Летучий голландец» появилось с выходом книги Джорджа Баррингтона «Путешествие к Ботническому заливу». Тот самый flying Dutchman был представлен так впервые. Но и еще кое-что он об этом знал — романтического порядка, хотя и с трагичным концом.

Дамы испуганно замерли…

— Легенда гласит, что в 1641 году нидерландский капитан (собственно, отсюда и «голландец») Филипп Ван дер Деккен возвращался из Ост-Индии и вёз на борту молодую пару. Капитану приглянулась девица и он убил её суженого, сделав красавице предложение стать его женой. В ответ на это безутешная девица выбросилась за борт.

Возмущенный женский шепот и ахи сопровождали продолжение истории:

— При попытке обогнуть мыс Доброй Надежды корабль попал в сильный шторм. Среди суеверных матросов началось недовольство, а штурман предложил переждать непогоду в какой-нибудь бухте. Но капитан застрелил его и еще нескольких недовольных, а затем поклялся, что никто из команды не сойдёт на берег до тех пор, пока они не обогнут мыс— даже если на это уйдёт вечность. И тут с небес прогремело: «Да будет так!». Собственно, этим капитан, слывший страшным сквернословом и богохульником, и навлёк на свой корабль страшное проклятие. И теперь он, бессмертный и неуязвимый… — торжественно вещал Ахтырцев, — но неспособный сойти на берег, обречён бороздить волны мирового океана до Второго пришествия. Или же… — дамские декольте опять дружно взволновались, — у него есть единственный шанс обрести покой: раз в десять лет Ван дер Деккену разрешено ступить на сушу и попытаться найти ту, что добровольно согласится стать его женой.

— О-о-о… — последовал дружный вздох.

— Похвально, похвально… подобное и для меня стало откровением, — оживился император.

— А вы, государь, всегда были больше знатоком артиллерии и фортификаций, нежели моря, — успокоил его Александр и, слегка взревновав к женскому вниманию, в свою очередь завел какой-то любопытный рассказ.

Костя наблюдал — мама была радостна этим вечером. Часто улыбалась, пускай и прикрываясь веером. Глаза ее лучились покоем и довольством. Чувствуя угрызения совести, пускай и не слишком ими мучаясь, он решил прямо сегодня и рискнуть…

У мама, как и у всех членов семьи Романовых, были свои капиталы, которые она тратила на содержание нескольких больниц и прямую благотворительность.

Как и отцом, ею были назначены приемные дни, когда она принимала жалобщиц и просительниц. Кому-то помогала протекцией, кому-то советом, но в основном это была финансовая помощь. Костя всегда считал, что это весьма похвально, но не слишком разумно. Каждому не поможешь, а вот если… вложить некую сумму в получение хорошей стали, в которой государство нуждается с огромной силой?

Наработки есть — Аносов уже осуществлял переплавку чугуна в сталь как с добавкой, так и без добавки железа. Он много сделал для производства разных сталей, но только в порядке опытов. А Макс, пускай сталь варить и не умел, но положение дел на горных заводах, как и причины несостоятельности тамошнего производства знал доподлинно — не раз проводил инспекции. Собственно, в последней такой поездке и застудился. И в чем он был совершенно уверен, так это в том, что нынешние попытки Аносова наладить промышленное производство сталей на Томском железоделательном заводе ни к чему не приведут:

— К глубочайшему моему сожалению, Кости… все будет, как всегда: оборудование рудников и заводов безнадежно устарело, подневольный труд неплодотворен, а косность местных чиновников оставляет желать слишком многого. Выписать умелых мастеров из Златоуста — мало, следует все производство взять под полный контроль, а значит выстроить с нуля и руководить им лично. Иначе — никак, Кости… а иначе никак…

Положа руку на сердце, Костя надеялся не столь на помощь мама, которая никогда не оставит свои больницы, как на понимание Императорского женского патриотического общества, которое она опекала.

Но, напросившись после ужина на приватный разговор и изложив ей свои резоны, а за ними следом и просьбу, услышал в ответ:

— К сожалению, это никак невозможно, дорогой мой, любимый Кости … — с сочувствием смотрела на него мама, — прости меня, но нет — все силы Общества брошены сейчас на единственный прожект, которым занята лично Мария Дмитриевна. Я и сама ее стараниями ущемлена в расходах, но уже примирилась и не жалуюсь по этому поводу.

— И в чем же может быть настолько заинтересована мадам Нессельроде? — разочарованно протянул Костя, интересуясь больше для приличия.

— Доподлинно известно, что все силы медицинской кафедры Тюбингенского университета брошены на получение исключительной вещи… постой — вот здесь тебе подлинная шпионская записка, изучи ее. От тебя секретов у меня нет и быть не может — знаю, что умеешь хранить их, как никто другой, — ласково провела мама по его предплечью и отошла.

— Обещаю сохранить твой секрет, — пробормотал Костя, принимая в руки исписанный бумажный лист и… потрясенно узнавая руку Таис. Ее манеру, когда слог и написание далеки от совершенства, но буквально пышут доверчивой искренностью и правдивостью, трудно было спутать с чьей-то еще.

Он нечаянно прижал письмо к груди, пока еще не в состоянии вникнуть в написанное… и опять поднес к глазам. Не сказать, что душа его тут же развернулась от радости тульской гармошкой, наоборот — было странное, давящее ощущение, сродни суеверному страху. Но, Господи! Мама назвала это шпионской запиской?

— Не понимаю... мама? Клеточная структура… возбудители болезней… миазмы… микроскоп Цейса… плесень… это что? — прочтя до конца, поднес он бумажный лист ближе к лицу, зачем-то нюхая его. Но яблоками, а значит Таис он не пах.

Императрица улыбалась, стоя у комодика, не глядя на сына и стаскивая с руки — палец за пальцем, тугие перчатки:

— Я мало понимаю в новых веяниях медицинской науки, как и ты, Кости. Что, впрочем, нам простительно. Копию этой записки смотрели профессора и тебе следует знать одно — здесь подсказка к разработке лекарства едва ли не ото всех болезней. Звучит невозможно и даже нелепо?