Ахтырцев изменился.

Было удивительно наблюдать, как буквально на глазах в невозмутимом до этих пор человеке пробуждались ранее дремлющие и казалось — незнакомые до этого ему самому огромные… и даже могучие силы жизни. Как особенно четкими и собранными становились его действия к окончанию рабочего дня — будто для этого прилагались какие-то особенные усилия. Как нетерпеливы становились его движения при выходе из здания, блестели ожиданием глаза…

— Передавайте мое уважение Надежде Осиповне, — отпускал его Костя и при упоминании любимого имени в юноше будто еще сильнее разгорался совершенно особенный внутренний свет. Хотя куда уж больше.

— Ступайте, Виктор Арсеньевич, — каждый раз вспоминал молодой адмирал замечание Корнилова, шепотом: — Кажется, мы его теряем.

— Не думаю, Владимир Алексеевич. Служба превыше всего, не так ли? — печально улыбался Костя, чувствуя себя пожившим стариком.

Возлюбленная Ахтырцева, а вскоре и его невеста Наденька Барсукова, дочь одного из чиновников Севастопольского присутствия, уже была представлена ему счастливым женихом. Невысокая девица с ямочками на щеках и пушистой русой косой — в целом ничего примечательного. Но Костя отлично знал, как это бывает. Помнил непонятного происхождения дикий восторг, распирающий изнутри; вдохновение от одной только мысли, что вскоре увидит ее; безумное волнение… сразу же радость и опасение от того, что возможно найдет в ее взгляде. Помнил странное состояние упоения собственными чувствами — наслаждения жизнью и примирения со всем миром. Все это знакомо… было.

Таис отказалась принимать его письма.

Вначале он ничего не ощутил, прочитав об этом в письме Окуловой. Отложил его в сторону и прикрыл глаза… ни мыслей, ни чувств — тишина внутри. Потом выдохнул, сосредоточился и собрался — чего-то такого ведь и ожидал, чего и опасался. Ударом или откровением новость не стала, его Таис и должна была реагировать на долгое молчание особенным образом, не как все. А чего, собственно, он хотел — слез радости, потока благодарностей?

Нет. Вообще-то с недавних пор медленно, но верно… излишне восторженный и романтичный прежде юноша становился настоящим реалистом. Жизнь оказалась куда сложнее, чем он считал раньше. Оказалось, что ее невозможно пройти без срывов, серьезных ошибок и нарушения планов. Вот и сейчас… просто следовало объективно оценить происходящее и так же реагировать на него — тер он лоб и виски. Болели уставшие глаза, куда-то подевались любые желания… Весь вечер он просидел, глядя, как догорает свеча, а потом и вовсе без света. На стук в дверь не отвечал. Имел полное право пережить и переждать все это в себе, один.

И нужно было хорошенько подумать, чтобы никто не мешал.

Кроме того — покаянного, Костя успел отправить еще три письма. Надо полагать, их ожидала та же участь. Таис не давала и шанса объясниться. И если вначале ей могло быть просто не до него — подходили сроки, то со временем… он все придумывал новые весомые причины для ее молчания, а потом эта весточка от Анны Алексеевны…

Таис не мстила ему таким образом — зеркально, только не она. И не была просто обижена — слишком умна для этого. Хуже всего, если его молчание подтолкнуло ее принять окончательное решение. И чем еще оно вызвано, тоже понятно. Если взглянуть на их ситуацию трезво и разумно, то она сделала единственно правильный выбор. Он уважал его, но принять не хотел и не мог. Слишком хорошо, слишком волшебно все то, что между ними было — с первой минуты знакомства, чтобы отказаться от этого. А поскольку переубедить ее и объясниться в письмах невозможно, нужен был живой разговор. Вот только впереди самое меньшее полгода разлуки, вырваться раньше он просто не сможет.

Не приступ тоскливого отчаяния, как могло бы, но разумное понимание этих сроков, своих желаний и возможностей дало силы мобилизоваться. Ничего ведь не потеряно по сути. Ничего для него не изменилось… разве что перестал ждать ее писем.

Следующий вечер Костя постарался занять — повторения вчерашнего не хотелось. Подойдя к двери Максимилиана, услышал дружный хохот за ней, остановился на миг… и все-таки постучался.

С его приходом предыдущий разговор смялся, о шутках и речи больше не шло, а вскоре и вовсе — офицеры стали расходиться.

— Я так страшен, Макс? Или не сказал, входя, заветного слова? — отстраненно поинтересовался Костя.

— Тогда уж — похабного анекдота, — улыбнулся герцог, — ты известный праведник и их начальство к тому же, а указ «О нетерпении на службе людей нетрезвого поведения» государь не отменял. Больше не повторится, Кости… так случилось — зазвал к себе на пару бутылок «Моэт» хотя и знаю, что в гостевом доме подобное не принято. И прости… но обе мы уже распили, — развел он руками.

— Ты знаешь — я пошел в отца и к подобному равнодушен. Распили… но ты не так и весел, Макс. Опять ухудшение?

— Скорее, мысли… здесь я скучаю бездействием, Кости. Все твои прожекты интересны, но вполне возможны и без меня. Это лето я хотел бы опять провести на том берегу и в черном песке, кашель не оставил меня совсем. И стеснение порой такое, знаешь… будто давит изнутри и совсем пропадают силы.

— Я не против… — начал Костя.

— Нет-нет! Я хочу работать и хочу помочь тебе. И не только тебе… Но это ты спас меня, тот месяц очень помог — черный песок, козье молоко, травы. Подвижки есть, я ведь почти прощался уже… да ты помнишь то мое состояние! Ты же хотел получить от меня сплавы — медь с присадками на обшивку, а в будущем и корпусные стали. Здесь с этим ничего не получится, к сожалению. Строят такое производство всегда вблизи рудных залежей или же угольных… Но погоди, не расстраивайся заранее, — остановил он друга, — есть один человек. Ты знаешь, что горная инженерия мое дело, держу руку на ее пульсе, так сказать… Так вот — три года назад Петербургский институт корпуса горных инженеров окончил с большой золотой медалью некий Павел Обухов. Я поддерживаю с ним связь. Сейчас его нет в России — изучает опыт железного имедного производства в Бельгии и Германиях. Были у него задумки… как и мне, ему также не дает покоя научное наследие Аносова — уж о нем слышать ты должен.

— Прости…

— Не беда! Я объясню — речь идет о литой оружейной стали. К чему я? Пушки твоих фортов — гладкоствольные, бронза. Кости, вдумайся только… и соотнеси прогресс в огнестрельном вооружении — ружья… и пушки. Тебе не кажется, что одно потянет за собой другое? Полагаю, что и нарезная артиллерия дело ближайшего будущего, гладкоствольная не обеспечивает достаточную дальность стрельбы и кучность боя — я наблюдал учебные стрельбы фортов. И это было… не жалко, но… не то все! — закашлялся Максимилиан.

— Сейчас… погоди, — метнулся Костя к звонку. Слуга явился немедленно, а вскоре принес кувшинчик с горячим молоком.

— Оставим пока это, — постарался Костя перевести разговор, — расскажи, над чем вы здесь смеялись? Ну же? Макс…

— Моряки, как и гусары, склонны к браваде, легкомыслию и шуткам. И здесь есть один такой… символ грубой, но освобождающей честности — слегка перефразирует Пушкина и получается весьма, кстати… Честно, но пошло. Но анекдот на то и назван так Прокопием Кесарийским, что не должен быть обнародованным… Кости! Ты ведь знаешь — когда-то я оказывал внимание Ольге Николаевне, — решительно заговорил вдруг Максимилиан совсем о другом: — Она не отвечала взаимностью, а там и Мэри… взяла меня в оборот. Но к средней твоей сестре я всегда питал самые добрые чувства, а на днях получил письмо от жены.

— К чему ты вдруг резко сменил тему? — насторожился Костя.

— Ты ведь этого хотел — отвлечь меня, чтобы не волновался, — печально усмехнулся Максимилиан, — так вот и я хочу поберечь тебя. Если уж Мэри об этом пишет… а я вскоре уеду. Лучше тебе узнать от меня, Кости — дело в том, что в Германиях и раньше ходили слухи о том, что Карл Вюртембергский… да-да — наш Карл будто бы является contraire.

— Прости? — не понял Костя, — что значит… противоположный?

— Или же зеленый. На модном арго французской аристократии — le vert. В не таком и далеком прошлом во Франции зеленые одежды считались чисто женской привилегией, а также привилегией тех, кто желал быть похожим на них.