Я все ждала коварных возвратных заморозков, как обычно и бывает. Но в Германиях цвели яблони и гудели над ними пчелы. Вспомнилось пророчество: когда исчезнут пчелы, с этого и начнется конец света. Там, у нас они уже начали исчезать — везде химия: в воде, земле, воздухе. Здесь пока еще чисто и это радовало.

Жаль было это делать, но я прекратила игру на гитаре. Почти до живого мяса сточив кончики пальцев кусочком пемзы, больше не рискнула коснуться струн — малышу нужен ежедневный массаж и просто мягкие мамины руки. Да и не гитарой одной… для мыслей и песен времени хватало. Кроме того, в саду я оборудовала себе рабочее место. На столике под яблоней почти всегда бардак — завалено нитками, пяльцами, кусками мягких хлопчатых тканей... Я работала впрок — шила детскую одежду на вырост: распашонки, кофточки и ползуны на пуговках. В планах был простейший тканевый слинг на двух кольцах. Правда уверенности, что справлюсь с ним и, что еще важнее — не навредит ли это ребенку, пока тот не держит головку, не было. Поэтому пока только в планах.

Сын почти весь день проводил на воздухе в садовой тени и мягком корытце с бортиками. На высоко закрепленные перекрещенные прутики я набрасывала кисею от комаров и мух. Почти все время он спал — в кофточке, свободно раскинув крохотные кулачки в царапках и в подгузнике под пеленкой. Солнечные ванны принимал обязательно, утренний массаж — как и положено, смешно вытягиваясь под моими руками всем тельцем. Водные процедуры мы оставляли на вечер.

Я тоже подставляла солнцу оголенные до плеч руки, декольте и лицо. Тая, скорее всего, старательно пряталась бы от него — загар был не к лицу и сильно простил, делая меня похожей то ли на итальянку, то ли на цыганку… да и ладно. Зато я посвежела и поправилась. Никогда не подумала бы, что женщина с менталитетом двадцать первого века может так радоваться набору веса. Но я и правда радовалась, любуясь собой в зеркале.

После крестин прошло уже больше месяца и вместе с расцветом весны происходило еще кое-что важное. Всего-то пара недель спокойного безмятежного существования, и я будто прозрела.

Нельзя сказать, что причиной реального взгляда на вещи стало разочарование — его не было. Но правильные выводы после того, как вокруг меня образовалась пустота, были наконец сделаны.

Пустота не совсем полная, нужно признать — пару раз в неделю наезжала Ольга, но не ко мне, а к крестнику и ее чувства и причины были мне понятны. Вымыв руки и надев привезенный с собой фартук, она почти все время проводила с малышом — брала на руки, ворковала с ним, выучила колыбельные, которые напевала я. Если мы о чем и говорили, то опять же о Димке. Она могла делать это бесконечно, удивляясь самым обычным мелочам, восхищаясь ими и каждый раз делая какие-то свои открытия. Я не ревновала — в голову не приходило. Кроме традиционных подарков на крещение — «ризки», в которую малыша завернули, вынув из купели, крестильной рубашечки и одеяльца, Ольга Николаевна каждый раз привозила все новые — серебряные погремушки, ложечку, чашку с мисочкой, чепчики в драгоценных кружевах, рубашечки в пол…

А вот Горчаков исчез, как и не было его, оставив Димке милый крестильный крестик и чуть позже передав через отца Иоанна «ростовую» икону. Крестик был серебряным, иконный оклад тоже — серебро в это время было более расхожим ювелирным материалом, чем золото. Такая икона — высотой точно в рост новорожденного, была традиционным подарком. Даша, оказывается, отдала ему ленточку, измерив крестника.

Передав икону, Базаров тоже больше не навещал нас, и в этом виновата была только я. Черт и не иначе… дернул меня вступить в теологический спор. И с кем? Но икона великомученика Димитрия Солунского благодарного трепета во мне не вызвала. Наоборот — неясное опасение и тревогу. Может потому, что великомученик? То ли дело — Дмитрий Донской.

Здесь мы и сцепились со священником. Не приняла мол того святая церковь в святой сонм — зачем-то пошел в битву в рядах простых воинов, когда место его было под черным великокняжеским стягом. Отдал себя в руки божии без благословения на то церкви, а значит и святого чина недостоин. Я была категорически не согласна с подобным взглядом на заслуги князя, может потому и по церкви заодно прошлась — распространение крепостного права на Руси началось с Троице-Сергиева монастыря, который первым получил привилегию отказывать крестьянам в праве перехода к другому землевладельцу в Юрьев день.

Во время разговора… не спора, акрайнесдержанного обмена мнениями, я давила логикой, вернее ее законом достаточного основания. Базаров же и не собирался как-то аргументировать решение церкви. Оно вот такое, уже есть и на этом все — как аксиома. Бесило… Умный же человек! Но… во время разговора взгляд мой нечаянно упал на сына. И что-то случилось вдруг. Так стремительно и неуловимо, что осмыслить я не успела, но почувствовала и среагировала правильно:

— Простите, отец Иоанн, я неправа. Глупость это или самонадеянность… но любое историческое решение требует переосмысления обществом, в том числе и церковью. Когда-нибудь это случится, но еще не сейчас. Я не имела права подвергать вас сомнениям.

— Вы и не смогли бы, Таисия Алексеевна, — встал Базаров со скамьи, — позвольте откланяться. Ваше маловерие грех, но простительный в свете того, как истязали Святую церковь в ваше время. Понимаю, что и вам также требуется время на переосмысление, а потому прощаю. Но впредь подобных разговоров прошу не заводить…

В общем, это была последняя, надеюсь, подобная дурь с моей стороны, но именно она и подтолкнула… Снедаемая совестью и переживая за своего ребенка, я много думала потом, мучилась, и в результате начала что-то понимать и видеть.

В том числе пустоту, образовавшуюся вокруг.

Король будто «забыл» обо мне, получив досье на Бисмарка. Я отправила его безо всяких комментариев. Горчакову вон все разжевала и в рот положила, а толку? Увидит сам Вильгельм в этом человеке что-то полезное для себя и страны — хорошо. Вроде умный мужик. Нет… пускай все идет, как идет. Появятся вопросы — отвечу, но навязывать свое мнение больше не стану — решила я.

Фредерик теперь служил в Пруссии при посольстве и ехать туда с ним я отказалась — с новорожденным это настоящее безумие. Но главная причина моего отказа была не в этом, а в полном отсутствии интереса к моему ребенку со стороны мужа. Он начался и завершился доставкой детской люльки.

Нет, я верила в великую силу психологии и разность женского и мужского менталитетов. Даже в наше время некоторые отцы начинали интересоваться детьми только когда те переставали быть просто куском мяса в их глазах — и это родные отцы. На особое отношение к своему малышу я никогда и не рассчитывала, но и смысла переезжать при таком раскладе не видела. Тем более, что и развод наш через год брака был оговорен заранее, а еще в Пруссии периодически вспыхивали беспорядки.

Разговор с мужем получился кратким и сухим. Он не настаивал на своем предложении, но видно было, что расстроен. И я расстроилась не меньше, но быстро успокоилась — теперь у меня был Димка и заботы о нем.

А дальше случился этот разговор со священником и меня озарило наконец.

Всего-то и нужно было спокойно осмотреться, хорошенько вспомнить и понять одну простую вещь — слушали-то меня всегда внимательно и буквально с открытым ртом. Но поражались не тому, о чем я говорила, а мне самой — что способна рассуждать подобным образом в столь юном возрасте. И это логично в принципе. Будь я психологом, а не искусствоведом, то поняла бы гораздо раньше и не отталкивала людей своим якобы всезнайством и глупой категоричностью.

И еще дело в том…

У меня были знания, но не хватило мудрости или тонкости понять, что они не безусловны для людей, живущих здесь и сейчас. Ни один здравомыслящий человек не станет верить кому-то на слово, тем более в вопросах серьезных.

Вот, к примеру, знаю я, что Сахалин не полуостров и могла бы заявить об этом — права ведь? Я и шепнула Базарову, еще не понимая, что это бессмысленно. На веру мое заявление никто не примет, все равно нужны будут доказательства. И это нормально, это только правильно.