Денис закрыл папку. Фотографии вернули на место, но образы остались в его памяти. Он встал и подошёл к окну, распахнув его настежь. Свежий утренний воздух ворвался в комнату, принося с собой запах цветущих садов и едва уловимый аромат прошедшего ночью дождя. Империя жила. И это была та самая жизнь, которую он обязан был оберегать.

Это было его предназначение. Не найти утешения, а нести бремя. И действовать дальше, с ещё большей мудростью и решимостью, чтобы минувшие жертвы не были напрасны.

И не было покоя в голове, носившей венец. Не было искупления в словах. Была только боль на бывшем пепелище, там, где сейчас располагался императорский сад. На безымянных могилах росли цветы, на которые он плевал. И не было человека, с которым он бы мог разделить эту боль. Разве что его душехранительница. Дьявол во плоти. Но и ей уже давно было всё равно. У неё впереди была вечность, и она забыла их всех. И его она тоже забудет.

Первый император отвернулся от окна, тяжело вздохнув. На центральной площади устанавливали эшафот.

Он взял из чернильницы перо, но рука его дрогнула. Не написать новое досье, не вынести очередной приговор. Он хотел лишь одного – понять, как дошёл до этой точки. Той точки, где ответственность душила, а власть обращалась в проклятие. Императорский сад, где когда-то стояли стены, теперь цвëл. Красота, рождённая на руинах, была насмешкой над пережитым.

Душехранительница. Она была его тенью, его соучастницей, его единственной возможностью говорить без прикрас. Но и она, вечная, потеряла всякое чувство привязанности. Ей было безразлично прошлое, ей было безразлично настоящее. Её вечность была холодной и отчуждëнной.

Денис опустил перо. Написать было нечего. Все слова уже были сказаны, все решения приняты. Оставалось лишь идти дальше, неся этот неподъёмный груз. Император не имел права на покой, не имел права на слабость. Он должен был быть скалой, о которую разбивались бы любые сомнения, любые страхи.

Утреннее солнце проникало сквозь высокие окна, освещая пыль, танцующую в воздухе. Мир за пределами этих стен жил своей жизнью, не зная о муках его властителя.

Империя, построенная на костях, для единственного человека, чья жизнь была действительно бесценна. Вера. Приёмная дочь первого императора, только она имела смысл. Последний луч надежды в угасающих глазах безжалостного правителя. И даже она сбежала от него. Печальная весть быстро дошла до императора: Вера покинула дворец. Он не отправил вслед погоню и сам не поехал за ней. Его единственное сокровище бесследно исчезло.

Был ли он плохим отцом? Конечно же нет. Он преподнёс ей весь мир на блюдечке, а она бессердечно плюнула ему в лицо своим поступком. И сейчас императору было страшно, по-настоящему страшно.

Вечность.

Именно это слово Кай собирал из осколков льда во дворце Снежной Королевы. Это была любимая сказка его сестры, его дочери, да и его самого. Он видел в этой истории свой сакральный смысл. Где в самом начале сказки реальность утрачивает цельность, и без того непонятный, двойственный мир дробится на осколки.

Его собственное сердце было давно поражено десятком осколков проклятого зеркала.

– Тролль ебучий, – прошипел Денис. – Смешно ему дохуя.

Первый император взмахнул рукой, разбивая зеркало, прикрученное к стене напротив кровати.

– Где же ты, моя милая Герда? – прошептал он, глотая слёзы.

Служка, щуплый парнишка лет пятнадцати, вошёл в его покои, поклонился и бросился собирать осколки.

– Я Снежная Королева? – бросил император, не оборачиваясь.

– Простите? – отвлёкся ребёнок, уколов до крови палец. – Ай, блин.

– Я говорю, что же это получается, я Снежная Королева? – сурово спросил император.

– Если вы хотите… – пролепетал мальчик, сунув палец в рот.

– Пошёл вон.

Мальчишка поспешил убраться, пробормотав уже за дверью:

– Совсем ебанулся, старый.

Дети – наше будущее, продолжение нас самих, и как же иногда горько осознавать, насколько они могут быть неблагодарны.

Император направился в ванную, уже подготовленную к утреннему купанию. Снял с себя одежду, с отвращением рассматривая дряблый живот.

В бесцветных глазах больше не плескалось былое пламя.

Шум его империи, обычно такой жизнерадостный, теперь казался зловещим, каждый звук отзывался болью в истерзанной душе. Это его народ бушевал на площади перед дворцом. Сегодня вешали предателя. Того самого, кто помог Вере сбежать. Если бы правитель сейчас выглянул в окно, то увидел бы измученное лицо человека, который хотел обеспечить будущее своим родным. Золото, кстати, изъяли.

Первому императору было всё равно, и имени очередного мертвеца он уже не запомнит.

Руки дрожали, когда он взял в них лезвие. Оно было острым, блестящим, обещавшим забвение. Но вместе с холодным металлом в пальцах скользнуло предчувствие: это не выход, это слабость. В этом билась последняя искра самосохранения, тоненький лучик света в кромешной тьме.

Он поднял руку. Вены на запястье были видны под тонкой кожей. Каждый пульсирующий удар сердца отдавался в них, напоминая о жизни, которая теперь казалась непосильной ношей. Слёзы застилали глаза, смешиваясь с потом, стекавшим по седым вискам.

Но лезвие замерло. В отражении окна мелькнуло его лицо, осунувшееся, бледное, с потухшими глазами. Был ли он готов отказаться от всего, что ещё осталось? А это, ни много ни мало, половина всего мира.

Холодный металл лезвия коснулся кожи, и он вздрогнул, словно от чужого прикосновения. Это был не страх, скорее, отвращение к самому себе, к этой дрожи, к этой неизбежности. Он смотрел на алую нить, которая тут же проступила на бледной коже, тонкую, почти невидимую, и в его глазах отразилось что-то мутное, затуманенное.

Рука, державшая лезвие, была на удивление твердой. В ней не было сомнений. Знание того, что этот маленький, неглубокий порез – начало конца, начало освобождения. Он чувствовал, как горячая, липкая кровь начала медленно собираться у края раны, а затем, преодолев сопротивление кожи, хлынула наружу.

Первая капля упала в воду, оставляя темное пятно, которое, казалось, пульсировало в унисон с его собственным сердцем. Потом другая, и третья. Это было не так больно, как он ожидал. Боль была тусклой, приглушëнной, как будто отдалённой, и она терялась в шуме, который теперь нарастал в его ушах.

Он глубоко вдохнул, чувствуя, как легкие наполняются спёртым воздухом комнаты. В груди разливалось странное, тягучее тепло, смешанное с новым, незнакомым оцепенением. Левое запястье, где тонкая линия жизни начиналась и где теперь проступала другая, более роковая, ощущалось как чужое. Чужое тело, чужая кровь, чужая жизнь. Он наблюдал за этим процессом с отстранённым любопытством, как сторонний наблюдатель, которому довелось стать свидетелем самой отвратительной сцены – сцены собственного разложения.

Вода окрасилась в грязно-оранжевый цвет. Денис с отвращением откинул лезвие и скрестил руки на груди, пачкая её.

– Нет, что же я делаю? – размышлял он вслух и погрозил кулаком. – Не дождётесь, твари, все умрут, все, а я останусь, один останусь, а вы умрёте.

Гнев, внезапно вспыхнувший в душе, сжег остатки слабости. Страх перед смертью, перед забвением, сменился животной ненавистью. Он, Денис, первый император, некогда покоривший полмира, не мог позволить себе умереть так, в собственной ванной, как жалкое ничтожество.

Он огляделся, его взгляд остановился на шелковом халате, висевшем на спинке стула. Он схватил его, не обращая внимания на кровь, окрасившую его пальцы, и накинул на плечи.

С новой решимостью он вышел из ванной, оставив позади лужу.

Шум площади, казалось, стал тише или же просто потерялся на фоне ярости, кипевшей в душе. Он знал, что ему нужно делать. Его империя, его народ, всë это принадлежало ему, и никто не смел отнять это у Дениса.

Он направился к своему рабочему кабинету, где на столе лежали приказы, карты и печати. Его взгляд упал на портрет его дочери. В этот момент чувство вины смешалось с новой волной гнева. Он не только не смог защитить ее, но и позволил ей сбежать. Теперь он знал, что делать. Порядок должен быть восстановлен, а предатели наказаны.