Денису пришлось спуститься в бункер под бывшим Кремлём, а ныне его дворцом, что он очень сильно не любил. Ну не должен человек, как червь, копошиться под землёй. В бункере обитали учёные, доктора, инженеры, что пожелали в нём остаться сами, из-за привычки или собственного спокойствия. Ведь ядерная угроза никуда не делась, а процветавшая империя – хорошая мишень.

Дойдя до кабинета профессора, что вот уже двадцать лет занимался изучением найденного ими паразита, Денис замер в нерешительности, раздумывая о том, как бы грамотно начать этот непростой разговор.

Однако, император вошел без стука, нарушая строгую тишину, окутавшую просторный кабинет. Воздух был тяжелым от запаха формалина и старых книг, а приглушенный свет настольных ламп освещал ряды полок, уставленных колбами, папками и всевозможными медицинскими инструментами. У массивного дубового стола склонились двое мужчин в белых лабораторных халатах. Это были профессор Анатолий Трофимович, мужчина с густыми седыми волосами и проницательными глазами, который сосредоточенно изучал какой-то прибор, и доктор Павел Аполонович, сидевший в глубоком кресле и погруженный в чтение.

– Здравствуйте, Денис Олегович, – синхронно поприветствовали они гостя.

– Анатолий Трофимович, мы можем с вами поговорить о Бондаренко? – правитель уселся на свободный стул.

– Да, конечно, может быть, чаю? – засуетился профессор.

– Не откажусь.

– Павел Аполонович, будете?

– Одну ложку сахара, пожалуйста, – попросил доктор, не отрываясь от чтения. – Глюкоза лишней не будет.

Вручив всем по чашке чёрного, ароматного чая, Анатолий Трофимович занял своё место.

– У вас был какой-то вопрос?

– Да, профессор, а что если мы с вами… ну, допустим, вскроем её череп, достанем мозг и пересадим его мне?

Профессор Анатолий Трофимович поперхнулся и обжёг губы. Его коллега замер в кресле и прислушался.

– Простите, Денис Олегович, что вы имеете в виду?

– Всё вы прекрасно поняли, что я имею в виду, – взгляд правителя потяжелел.

– Но я не понимаю, зачем вам это.

– Я хочу то, что у неё в голове.

– Денис Олегович, давайте начистоту: случай госпожи Бондаренко уникален. Ещё до эпидемии у неё был ряд психологических травм на основе физического, а также морального насилия.

– И что, вы думаете, я не справлюсь?

– Нет, в вас, конечно же, я не сомневаюсь, но ваша психика, – профессор почмокал губами, подбирая нужные слова, – скорее всего, она не выдержит. Понимаете, на удачный симбиоз влияют сотни факторов, ключевыми из которых являются строение генов, группа и резус-фактор крови, психическое и психологическое здоровье, поведенческие реакции, темперамент… Да перечислять можно до бесконечности, – всплеснул руками профессор. – Ну, в конце концов, зачем вам это нужно? У вас хорошая генетика, правильное питание, физические нагрузки, вы и так проживёте достаточно долго. Да и, к тому же, бессмертие госпожи Бондаренко ещё никак не доказано.

– Да она моя ровесница, а выглядит дай бог на двадцать. Она не стареет, не болеет и не умирает, – уже сквозь зубы цедил Денис. – Я ей в голову стрелял, понимаете? И эти самые мозги по стенке размазывал, а ей хоть бы что. А после такого даже такие, как она, не возвращаются.

– Постойте, но ведь другой носитель тоже обладал особой живучестью, – Павел Аполонович отложил книгу и уставился на императора.

– Князев? – Денис раздражённо махнул рукой. – Пулевое он, конечно, выдержал, и не раз, но, лишившись головы, тот уже не поднялся.

– У меня есть теория на этот счёт, – шмыгнул носом Павел Аполонович.

– Ой, да какая же это теория? Сам придумал, сам поверил, а доказательства где? – с явным сарказмом перебил его Анатолий Трофимович.

– Моя теория заключается в том, что Сагад каким-то образом подавил паразита Князева. Возможно, в их иерархии Сагад занимал более высокое место, – не замечая тона коллеги, продолжил доктор. – А что насчёт госпожи Бондаренко, Анатолий Трофимович, с вашего позволения, внесу несколько уточнений в сугубо научную плоскость вашего, безусловно, интересного, но несколько… эпатажного предположения. Истинная ценность госпожи Бондаренко как носителя нашего Императора кроется не столько в посттравматическом синдроме, сколько во врождённом химеризме.

Доктор замолчал, давая обдумать всё услышанное. Денис не выдержал первым и жестом попросил продолжить.

– Да-да, спасибо. Понимаете, феномен химеризма, когда в одном организме сосуществуют клетки, генетически различных индивидуумов, является крайне редким, но, как показывает случай Бондаренко, критически важным фактором для установления симбиоза с паразитными формами жизни, обладающими высоким уровнем интеллекта.

– Да что ты говоришь! – перебил его профессор. – Ну, допустим, Соболев действительно был химерой, – уловив непонимающий взгляд правителя, объяснил, – Поглотил своего близнеца ещё в утробе матери. Но ведь Князев не был.

– Изначально да. В случае Князева мы сталкиваемся с искусственным химеризмом. До принятия участия в проекте по подсадке паразита, Князеву пересадили легкое.

Уловив, как быстро изменилось лицо Анатолия Трофимовича, Павел Аполонович торжествующе улыбнулся.

– В случае госпожи Бондаренко мы можем наблюдать наличие клеточного химеризма, где одна часть её клеток несёт генетическую информацию, отличную от основной. Это создаёт, скажем так, резистентный фон, который может быть не только причиной её феноменальной живучести, но и основой для принятия чужеродного генетического материала, не вызывая острейшей иммунной реакции отторжения. Император, обладая сложным механизмом выживания и адаптации, мог эволюционировать таким образом, чтобы использовать именно химерные клетки как инкубатор или, как бы правильно выразиться, трамплин для интеграции в хозяина.

Выжидающе уставившись на слушателей, доктор счастливо улыбался.

Анатолий Трофимович откашлялся и заговорил.

– Гипотеза, конечно, радикальна, но не лишена оснований.

– На человеческом можно? – правитель ёрзал на стуле, показывая всем своим видом недовольство и нетерпение.

– Химерный организм — это, по сути, две природы в одной, где антигенный профиль может быть значительно более вариабельным, что затрудняет работу как иммунной системы носителя, так и, предположительно, протоколов защиты самого паразита, разработанных для стандартных монозиготных носителей. Таким образом, уникальное строение организма госпожи Бондаренко, включающее в себя, вероятно, недиагностированный при жизни химеризм, делает её не просто устойчивой, а поистине идеальным, статистически маловероятным, но биологически предопределённым хозяином.

– Я ни хрена не понял, – уже откровенно злился Денис.

– Проще говоря, Денис Олегович, – вступил Анатолий Трофимович, – её организм – это поле боя, где сталкиваются разные стороны. И когда появился наш Император, он смог найти общий язык, не вызвать отторжения, именно благодаря тому, что там уже была смесь. Он не борется с ним, он его использует.

– Значит, ей просто повезло, что она такая… особенная? – нахмурился Денис, пытаясь уложить информацию в голове.

– Именно, – кивнул Павел Аполонович. – Химеризм госпожи Бондаренко – это эта самая неидеальность, которая парадоксальным образом сделала её идеальным носителем.

– То есть, все остальные, с нормальным ДНК…

– Да, – кивнул Анатолий Трофимович. – Умирают и возрождаются, но уже полностью захваченные Императором. Иммунная система просто не позволяет такому сложному симбиозу установиться. Что мы и наблюдаем все эти годы.

– Вот мы и нашли основной критерий, коллега, – кивнул профессору Павел Аполонович.

– Ну а если мне что-нибудь пересадить? – не унимался правитель. – А что, если попробовать на ней… – Денис замялся, ища нужные слова. – Операцию? Вскрыть, внести что-то, а мне потом…

– А потом что, Денис Олегович? – насторожился Анатолий Трофимович.

– Вы же сами сказали, что моя психика не выдержит. А если мы её улучшим за её счёт? – глаза Дениса блеснули лихорадочным огнём. – Если мы ей поможем адаптироваться, а потом…