– Остальных мы никогда раньше не видели, – поспешно продолжала Шейла. – Мама устроила за сезон две вечеринки для Ады, и они снимали ложу в опере, чтобы похвастаться бриллиантами. Я не могла понять, зачем им нужно было втягивать во все это своих мужчин, пока те не приехали. И тогда все стало до отвращения ясно.

Мистер Кэмпион насторожился.

– Чтобы дорогие дети могли познакомиться поближе? – предположил он.

Мисс Турретт залилась румянцем.

– Вроде того, – коротко ответила она и, помедлив, добавила: – Ты когда-нибудь встречал парня, которого ставят на ответственный пост в бизнесе исключительно потому, что он сын своего папаши? Надменного, пресыщенного и надутого, перед которым лебезят подчиненные в пятьдесят раз умнее его самого? Парня, которому хочется с ходу дать пинка?

Мистер Кэмпион глубоко вздохнул:

– Встречал.

Шейла свернула направо.

– Сейчас сам поймешь, что он за человек. – Она наморщила лоб, и взгляд ее стал задумчивым. – Имеется одна такая глупая мелочь, что мне почти стыдно о ней упоминать, но ты поймешь. Нам не так-то просто было развлекать Уэлкинов. Они не ездят верхом, не стреляют, не читают и даже не раскладывают пасьянс, так что сегодня утром, когда мы с Майком вносили завершающие штрихи в украшение дома, мы попросили Кеннета нам помочь. Какая-то ерунда с веткой омелы. Кеннет начал устанавливать правила, где ей надлежит висеть, и мы уже слегка от него устали, когда он затеял дурацкую возню. Я, конечно, не против, чтобы меня целовали под омелой, но… так ведь это не делается, верно?

Девушка с силой надавила на газ, будто подчеркивая свою мысль, и Кэмпион, несмотря на крепкие нервы, вцепился в борт машины.

– Извини, – сказала Шейла и продолжила свой рассказ: – Я попыталась вырваться, но он меня не отпускал, и тогда Майк вдруг не выдержал и заявил ему: мол, пусть научится себя вести, иначе, черт побери, он ему башку оторвет. Все это выглядело жутко мелодраматично и глупо, но могло бы и обойтись, если бы Кеннет не устроил скандал. Сперва он заявил, что не позволит, чтобы с ним разговаривали в таком тоне, а потом упомянул отца Майка, что уж совсем непростительно. Я думала, они подерутся, но тут впорхнула мама с костюмом Санта-Клауса. Она посмотрела на Майка и сказала: «Примерь, дорогой. Хочу, чтобы ты как можно реалистичнее смотрелся сегодня вечером». Прежде чем он успел ответить, вмешался Кеннет, весь красный и злой, будто избалованный ребенок: «А я и не знал, что рождественским дедом будешь ты». – Мисс Турретт перевела дух, широко раскрыв глаза. – Можешь представить нечто более идиотское? Майк сам вызвался, еще когда только приехал, потому что хотел помочь. Как и любой другой, он считал подобную роль утомительной, и ему даже в голову не пришло, что могут найтись другие желающие. Мама, похоже, тоже удивилась, но лишь рассмеялась со словами: «Придется вам решить спор силой», а потом упорхнула, и мы остались втроем. Кеннет взял костюм и заявил: «Это от Харриджа. Моя мама его заказывала вместе с леди Мэй. Я думал, уже тогда было решено, что его надену я».

Мистер Кэмпион рассмеялся, вдруг почувствовав себя крайне старым.

– Полагаю, мистер Майк по-джентльменски уступил и мистер Кеннет выступит в роли святого Николая? – спросил он.

– Ну… не совсем, – с некоторым замешательством ответила Шейла. – Майка все еще злило чертовски легкомысленное поведение Кеннета, и он вдруг заупрямился. Сказал, что его попросила об этом мама и он выполнит ее просьбу. Кеннет надулся, и вся эта история стала смотреться чересчур по-детски. Я думала, они подерутся, что выглядело бы не менее абсурдно, но тут случилось самое идиотское из всего, что только могло случиться. Старый мистер Уэлкин, который, как обычно, бродил вокруг и подслушивал, вошел в комнату и сказал Кеннету, чтобы тот «не препятствовал» Майку – именно так, в буквальном смысле! Все это выглядит совершенно по-дурацки, но Майк в самом деле отличный парень.

Почувствовав легкую тоску в ее последних словах, мистер Кэмпион нахмурился…

Когда несколько минут спустя они подъехали к Фароа-корту, тот показался неожиданно теплым и гостеприимным. Старый дом словно вобрал в себя дух времени года, и мистер Кэмпион шагнул из холодного серого мира в огромный холл, где отблески пламени в девятифутовом камине падали на блестящие листья плюща и падуба, украшавшие резные потолочные балки.

Их ждал Джордж Турретт, седоволосый и розовощекий, словно ангел. Он пылко пожал руку гостю.

– Я так рад, что ты приехал, – пробормотал он. – Чертовски рад тебя видеть, Кэмпион.

Заметив крайнюю серьезность отца, Шейла обняла его за шею.

– Хоть какое-то человеческое лицо в этой глуши, да, дорогой? – прошептала она.

Сэр Джордж попытался было возразить, но его прервал первый гонг к обеду, напоминавший о позднем прибытии поезда, и мистер Кэмпион поспешил наверх в свою комнату следом за озабоченным слугой.

Чуть позже, направляясь в столовую, он увидел часы. Они бросились Кэмпиону в глаза, когда, идя по коридору, он свернул за угол и наткнулся на них, стоявших на настенной полке. Несмотря на спешку, он остановился. Мэй Турретт славилась своей страстью к украшению интерьера, и в больших сельских домах часто можно встретить диковинные предметы обстановки, сколь бы строгими ни были вкусы их владельца.

Хотя Кэмпион, как правило, оставался равнодушным к художественным уродствам, он все же с почтительным изумлением задержался перед этим образцом барокко Викторианской эпохи. Бронзовая дама, одетая в розовую мраморную ночную сорочку, с лицом, на котором застыло выражение, похожее на растерянность, восседала на бревне из позолоченного бронзового сплава, в один конец которого был вделан бело-синий эмалированный циферблат. Пока Кэмпион таращился на эту хитроумную конструкцию, она издала громкий и энергичный звон, почти заглушивший прозвучавший внизу второй гонг к обеду.

Он двинулся дальше и полностью забыл про часы, как только вошел в столовую. Мэй Турретт бросилась к нему с восторженным воплем, который он воспринял как проявление радости.

– Альберт, дорогой! – выдохнула она. – Как чудесно тебя видеть! У нас тут по-настоящему празднично, правда? Садовник заверяет, что вечером выпадет снег, – по сути, он это всерьез пообещал. Обожаю старые рождественские семейные вечеринки, а ты? Только мы одни… до чего же прекрасно! Позволь мне представить тебе мою дражайшую подругу. Миссис Уэлкин – мистер Кэмпион.

Кэмпион увидел толстуху средних лет с отвисшими щеками и поросячьими глазками, которая, хихикнув, быстро отвела взгляд.

После остальных представлений, столь же коротких, все сели за стол. Обед вряд ли можно было назвать веселым. Даже беседа, которую пыталась поддержать леди Турретт, то и дело угасала. Мистеру Кэмпиону, однако, представилась прекрасная возможность понаблюдать за теми, о ком он уже был наслышан.

Майк Питерс его удивил. Он ожидал увидеть нервного, взвинченного юношу, вероятно страдающего изрядной жалостью к себе как к невинной жертве злодеяний или злоключений отца, но перед ним предстал крепкий молчаливый парень с решительным подбородком и неулыбчивый. Ясно было, что он знает, чего хочет, и намерен этого добиться. Кэмпион мысленно пожелал ему удачи.

Поскольку излишняя критика, предшествовавшая встрече, могла с легкостью привести к обратному результату, мистер Кэмпион был готов увидеть Уэлкинов приятными, но непонятыми людьми, не вписывавшимися в общепринятую картину. Но и тут он ошибся. Кеннет Уэлкин, молодой человек с юношеским лицом и угрюмым взглядом, чья одежда, несмотря на все попытки придать ей небрежный вид, выглядела дорогой, сидел рядом с Шейлой и в течение всего обеда дулся. Единственный вопрос, который он задал Кэмпиону, касался марки его автомобиля, а полученный ответ вызвал решительное неодобрение.

Поближе присмотревшись к миссис Уэлкин, мистер Кэмпион остался при своем первом впечатлении, но ее муж его заинтересовал. Эдвард Уэлкин – крупный мужчина с лицом, которое можно было бы назвать утонченным, если бы не чересчур проницательный взгляд и плотно сжатые губы. Его отношение к хозяйке дома заметно отличалось от вкрадчивых манер Ады и граничившей с неловкостью излишней скованностью Кеннета. Джорджа он явно считал простофилей, а леди Турретт – женщиной, которая до сих пор ценила его жену за ее деньги. Всех остальных он самодовольно презирал.