Когда он произнес слово «отчаяние», у меня в голове все сразу сложилось.

– Сколько ей лет? Она выглядит здоровой?

Эндрю сразу понял суть моего вопроса и покачал головой:

– Пожалуйста, Лидия. Я знаю, к чему ты ведешь, и мне это не нравится.

– Ты качаешь головой, потому что она не выглядела здоровой?

– Нет, она молодая и стройная, но…

– Она знает, кто ты? – спросила я.

– Нет.

– Как ты думаешь, она правда живет там, куда ты ее подбросил?

– Сомневаюсь, только если она не живет над пабом под названием «Викинг».

– Ты должен найти ее. Она похожа на идеальную кандидатку.

Эндрю снова начал спорить. Сказал, что не хочет, чтобы матерью его ребенка была воровка.

– Я буду матерью этого ребенка. Найди ее.

Через несколько недель он без особых усилий ее нашел. Она выходила из «Викинга». Эндрю пригласил ее сесть к нему в машину, и она согласилась.

План был идеальный, только оказалось, что Энни Дойл была наркоманкой и проституткой с заячьей губой, которая переспала с моим мужем четыре раза, а потом сказала, что беременна. Но она хотела больше денег, чем он предложил. Она потребовала триста фунтов в месяц и еще шестьсот, когда ребенок родится. После пяти месяцев и полутора тысячи фунтов Эндрю признался, что никаких признаков растущего живота нет. Девчонка не могла или не хотела предоставлять документы, подтверждающие ее беременность. Так что я заставила его встретиться с ней той ночью, и, конечно, глупая мелкая воровка призналась, что никакой беременности нет, и пригрозила пойти в газеты с историей о том, как высокопоставленный судья платил ей за секс и предлагал выкупить ее ребенка. Она вела себя совершенно беззастенчиво. Я не думала, что она окажется такой лживой и жестокой, но тогда еще не знала, что она наркоманка и проститутка. Вплоть до ее смерти. А потом прочла, что практически все проститутки – наркоманки, а они способны на все.

Я так и не получила ребенка, которого так отчаянно хотела, а весь этот стресс убил Эндрю. И всю ответственность я возлагала на Энни Дойл.

Когда желаешь отцу смерти, а через несколько минут он действительно умирает, ощущения очень необычные: я почувствовал себя всемогущим и виноватым одновременно. Как будто это случилось из-за меня.

Я никогда раньше не бывал на похоронах. Все говорили мне «оставаться сильным» и что «я все преодолею», но я чувствовал себя нормально. Я принимал соболезнования вместо своей заторможенной матери, снабжал бабулю Фитц бумажными салфетками и нес гроб в церкви вместе с дядей Финном и незнакомыми мужчинами, которым мы заплатили. Он оказался гораздо тяжелее, чем я ожидал. После этого у меня еще несколько дней болели плечи. Тяжелее всего было усмирить маму у могилы и держать их с бабулей Фитц подальше друг от друга.

После церемонии некоторые папины друзья и соседи пришли к нам домой. Хелен тоже. Я был рад ее видеть, и она держала меня за руку, когда священник пришел попрощаться. Она заметила, что теперь у нас еще больше общего, потому что мы оба остались безотцовщинами. Я спросил, что она имеет в виду под «еще больше».

– Ну, ты знаешь, мы как будто оба немножко больные, – ответила она. – Больные безотцовщины.

Звучало эффектно.

– Ты, по крайней мере, уверен, что твой отец мертв. А я своего даже не знаю!

Она сказала, что я очень храбрый и что она не считает, что плакать на похоронах собственного отца – это немужественно. У меня возникло впечатление, будто Хелен хотела, чтобы я заплакал, а она могла предстать в образе нежной сочувственной подружки. Я с благодарностью принимал ее объятия и прикосновения, но не нуждался в сочувствии.

Пришли двое ребят из моего класса. Я не помню, чтобы раньше с ними разговаривал, но в школе они меня особо не задирали. Они пихнули мне заупокойные карточки^[15], но надолго не задержались, потому что уезжали в «Фандерленд»^[16] вместе со своими подружками. Несколько парней из «Кармайкл Эбби», моей старой школы, тоже пришли, и мы поделились туманными планами по поводу того, что надо бы еще встретиться через неопределенное количество недель.

После того как все ушли, мы с Хелен вымыли посуду на кухне, прибрали скатерти и серебро, а потом она помогла мне уложить маму в постель.

Мы спустились на первый этаж и открыли бутылку виски.

– Ты знаешь, плакать совершенно нормально, – снова сказала Хелен. – Твой отец только что умер, а ты делаешь вид, что ничего не произошло.

– Я в порядке.

– Это ты так думаешь, но потом на тебя еще накатит. – Она утешающе меня обняла, но мне хотелось большего, так что я предложил ей пойти наверх, пока мама вырубилась от снотворного.

Хелен отказалась.

– Ты еще тот отморозок, ты в курсе? – сказала она.

Потом я пытался думать о том, каким был отец до финансовых трудностей, до моих проблем с весом и до Энни Дойл. Он не всегда был таким уж плохим отцом и, совершенно очевидно, просто обожал мать. Хотя иногда он бывал с ней нетерпелив, но мне кажется, он считал себя недостойным ее. Я часто подмечал, как он восхищенно глядел на мать – как на музейный экспонат. Со своей стороны, он делал все возможное, чтобы она была счастлива. Даже после Чертова Падди Кери он не заблокировал ее счет в «Свицерс», хотя она клялась, что легко может обойтись без него. Думаю, он ревновал из-за маминой любви ко мне. Ему не нравилось, насколько мы близки. Его она тоже любила, но, похоже, не так сильно, как меня. Странный любовный треугольник.

Мать переживала смерть отца очень тяжело. Все было как раньше. После выкидышей она накачивалась успокоительными днями напролет. Неудачи с зачатием после моего рождения разбивали ей сердце, и постоянные беременности тети Рози и ее восемь детей вгоняли в депрессию. Я продлевал рецепты на таблетки еще несколько недель после похорон, и вскоре мама стала очень спокойной и далекой и, как и в прошлом, перестала быть матерью, или вдовой, или невесткой, или вообще живым человеком, а превратилась в тень. Только в отличие от предыдущих случаев никаких признаков улучшения не наблюдалось.

Я справлялся относительно неплохо. Заставлял маму подписывать чеки, которые обналичивал в банке, и, насколько я видел, мы еще не совсем обнищали. В школе начался новый семестр, и хотя я иногда пропускал отдельные дни, постирать себе форму и собрать ланч был вполне в состоянии. Я научился готовить в микроволновке картошку фри и сосиски (мое любимое), а еще после похорон наша морозилка ломилась от запеканок и пастушьих пирогов. Я выставлял им баллы от одного до десяти: за вкус, текстуру и подачу. Иногда я дополнительно ходил за продуктами.

Спустя три недели мама совсем перестала разговаривать и почти постоянно спала. В какой-то момент я позвонил старому папиному другу, который был врачом. Он был на похоронах и сказал мне обращаться к нему, если что-нибудь понадобится. Лучше бы люди не говорили того, что не имеют в виду. В итоге мне пришлось его чуть ли не умолять. Он очень неохотно согласился приехать к нам домой: высокий, большой человек со зловещим, страшно хрипящим кашлем, которым он сопровождал каждую фразу, еще больше подчеркивая суровую значимость своих слов. Он осмотрел маму в спальне. Потом спустился и стал задавать мне вопросы о том, «как я справляюсь – влажный-кашель, – и что я ем – кашель-с-мокротой», как будто это я был пациентом. Он заявил, что моей матери необходимо стационарное психиатрическое лечение, что ей нужно «поехать отдохнуть куда-нибудь». Я подумал, что он ошибается, и так ему и сказал; заявил, что ей нужны лишь таблетки помощнее и побольше времени. Доктор Страшный Хрип настоял, что она нуждается в профессиональном медицинском уходе. Мама, даже находясь в трансе от лекарств, на идею отправиться в психбольницу ответила криками.

Доктор Страшный Хрип нарушил клятву Гиппократа и доложил моему дяде, что мама находится в ужасном психическом состоянии, а я все тащу на себе. Я искренне пожалел о том, что втянул «друга» семьи. Поднялся ужасный шум, и, несмотря на мои уверения, что я могу сам о себе позаботиться, что мне восемнадцать и я взрослый, бабуля Фитц объявила о своем переезде в Авалон, чтобы «присмотреть за мальчиком». Маму отправили в больницу Святого Иоанна Божьего. Моего мнения никто не спросил. Доктор информировал мою школу, и они сразу изобразили крайнюю озабоченность моим благополучием. Особо озабочен оказался директор, припомнивший мои прогулы без уважительной причины, невыполненные домашние задания и неуклонно снижающиеся оценки. А как им было наплевать, когда весь первый месяц после перевода меня каждый день избивали!