Есть самые простые вещи, которые иногда причиняют людям боль в трудные времена. Запахи, еда, сувениры на холодильнике, памятные подарки, старая кофейная кружка, звук поворачиваемого ключа во входной двери, даже стул с потертым мягким сиденьем, все еще хранящим отпечаток того, кто на нем некогда сидел, – все это повседневные минные заграждения, за растяжки которых иногда вдруг цепляется разум, высвобождая все подавленные негативные эмоции и побуждая их с треском вторгнуться в реальный мир. Для Руби это был звук кубиков льда, падающих в стакан, и запах бурбона. Но хуже всего было это гудение.

Нескончаемое гудение крылышек мясной мухи.

– Я присмотрю за Томасом, моим сладеньким зайчиком. Может, поиграю с ним во что-нибудь. Постараюсь отвлечь его, – сказала Руби. – Он-то у нас крепкий орешек.

В кухню вошел Джон – бледный, осунувшийся, как будто несколько недель не видел солнца и не ел нормальной еды. Что, вероятно, соответствовало истине. О том же свидетельствовал и полудюймовый зазор между воротничком его рубашки и шеей. Казалось, будто его жизнь полностью остановилась. Руби знала, что он висит на тонкой ниточке – слепой надежде и вере в своих адвокатов.

Однажды, очень скоро, Руби будет там, в зале суда, и увидит, как в глазах у Джона погаснет последняя искорка надежды.

– Удачи вам сегодня, – пожелала Руби.

Пара собралась и ушла. Не успела дверь закрыться, как послышалось знакомое гудение. Которое становилось все громче и громче.

«Ру-у-у-у-би-и-и-и-и…»

«Посмотри на меня!»

Выйдя в холл, она уставилась на красного священника. Его лицо изменилось. Глаза стали черными и устрашающими, губы растянулись, обнажив острые зубы, изо рта выскользнул длинный черный язык.

«Убей мальчишку…»

– Нет, я могу сделать это по-другому.

«Твой способ не действует».

– Они уезжают после суда.

«Убей мальчишку, убей мальчишку, убей мальчишку…»

Подняв глаза к потолку, Руби представила, как Томас мирно спит наверху, и убийственная мантра священника постепенно умолкла, растворилась до невнятного гудения.

Руби открыла лэптоп и зашла в свой депозитный банковский счет. Деньги должны были поступить к полудню. Руби позарез требовались эти деньги. Она упорно трудилась ради них. Даже убила ради них.

Руби проверила баланс.

Один доллар.

Она продолжила обновлять интернет-страницу. Сначала каждые десять минут. Затем каждые восемь минут, потом каждые пять минут и так далее – по мере того, как убегали секунды, отсчитывающие время до полудня.

11:55.

Баланс – один доллар.

– Руби, можно мне сэндвич? – попросил Томас.

Мальчуган, все еще в пижаме, стоял у кухонного стола, потирая заспанные глаза. Руби позволила ему утром понежиться в постели. Его родители находились в суде, в ожидании окончания одного кошмара и, как надеялась Руби, начала другого, когда Джона осудят. Залы судебных заседаний были пугающими местами, где душевная травма, боль и смерть сталкивались в словесной схватке. Руби тоже не очень-то хотелось оказаться в суде. Но у нее не было выбора. Она должна была пойти туда и убедиться, что Джона осудят. Ей было нужно, чтобы эта семья исчезла из ее жизни.

– Ты еще даже не завтракал, – сказала Руби.

11:56.

Обновить страницу!

Один доллар.

– Я не хочу завтракать. Я просто хочу сэндвич с арахисовой пастой и желе. И соку, – сказал Томас, еще немного сипловато после ночного сна.

– Просто иди и подожди в гостиной, зайчик. Скоро принесу.

– А нельзя сейчас?

11:57.

Обновить страницу!

Один доллар.

Игнорируя Томаса, Руби полностью сосредоточилась на экране лэптопа. Перебирая в уме одну вероятность за другой. Оба заплатили, но перевод был отложен. Ни один не заплатил, и предстояла схватка, в которой она не могла победить, потому что время почти истекло. Ей нужно было бежать. И ей были нужны эти деньги.

Да черт возьми, почему они не заплатили? Они что, хотят, чтобы их жизни были полностью разрушены? Или чтобы их убили?

– Руби…

11:58.

Обновить!

Один доллар.

– Руби! Я есть хочу!

Уже крик. Нытье.

Она улыбнулась ему. Широкой, лучезарной улыбкой. Вся так и кипя изнутри. Все ее планы на глазах рушились. Скрипнули крепко стиснутые зубы.

Какого черта? Этого просто не может быть!

Этого… Просто… Не может… Быть!

– Руби!

– Заткнись ты на хер, Томас!

Ребенок отшатнулся назад, его сонные глаза вдруг потрясенно распахнулись во всю ширь. Рот приоткрылся. Тело застыло. На большие глазищи навернулись слезы, и когда Руби опомнилась и потянулась к нему, он попятился, охваченный страхом.

– Томас, прости, пожалуйста! Я просто отвлеклась… Прости.

Он выбежал из кухни и затопал маленькими ножками вверх по лестнице.

Руби ругнулась. Нельзя было сейчас последовать за ним. Сначала ему требовалось успокоиться.

И тут она услышала, как он кричит с лестничной площадки. В голосе мальчишки звучали гнев и искренность:

– Я обязательно скажу маме, что ты сделала! Ты сказала плохое слово и накричала на меня!

«О нет, только не это!» – подумала Руби. Она была уже совсем близко. Еще всего несколько дней. Еще всего несколько выходов на работу. Нельзя было позволить Томасу сейчас все испортить.

Невзирая ни на что, он не должен рассказывать о случившемся матери.

Томас скоро это поймет. И либо успокоится и забудет о том, что только что произошло, либо Томаса не будет здесь, когда его мать вернется домой.

12:01.

Обновить!

Весь воздух покинул тело Руби.

Баланс – 500 001 доллар.

– Томас, дружок, прости меня… – с облегчением вымолвила Руби.

В маленьком репертуарном кинотеатре не было ни души, кроме одного-единственного человека.

Сидел он в восьмом ряду. В самом центре. На пятнадцатом месте из тридцати. Это было единственное место, которое позволяло ему как можно лучше видеть весь экран, практически полностью занимающий все поле его зрения.

Верхний свет в зале был выключен, горели лишь светильники в боковых проходах, освещая задернутые красными бархатными занавесями двери. Тридцатипятимиллиметровый проектор даже еще не был включен. Шестидесятифутовый экран пролег пустым и серым полотном перед единственным зрителем. С пола поднимался запах попкорна, вместе с другими, более неприятными запахами.

Мистер Кристмас редко что-нибудь ел во время просмотра фильмов. Лишь иногда, предвкушая темноту и одиночество кинозала, покупал газировку и хот-дог. Он не любил попкорн. И все же ему нравился этот запах. Тот окутывал все его детство и юность и, раз уж на то пошло, сопровождал его чуть ли не всю жизнь. Редко какая неделя проходила без посещения кинотеатра, куда бы ни забрасывала его судьба.

Ему нравились кинотеатры для автомобилистов на жарких, замусоренных площадках в Аризоне, кишащие мышами дворцы кино 1920-х годов в Детройте, модерновые многозальные кинотеатры Лос-Анджелеса и репертуарные кинотеатрики с одним экраном, одинаково привлекающие как хипстеров, так и киноманов.

Он запрокинул голову и уставился в потолок. В детстве мистер Кристмас частенько так делал, позволяя бескрайней черноте обшитого панелями потолка окутать его. И вот сейчас его тоже сразу охватило такое же ощущение, какое он испытывал в детстве, – непреодолимая вера и страх, что этот потолок вот-вот обрушится на него. Ощущение было настолько сильным, что по ногам через икры к лодыжкам словно пробежал электрический разряд.

Он даже поежился от удовольствия, вызванного страхом.

Мистер Кристмас поднял руку, давая знак киномеханику. Хотя иногда ему нравилось бывать в кино и в компании нескольких других незнакомых ему людей, он предпочитал, чтобы экран находился в его полном распоряжении. Из-за чего, как и в этом случае, мистеру Кристмасу приходилось выкупать все места в зале. Сумма получалась немалая, но, хотя его финансы и не были неисчерпаемыми, недостатка в деньгах он не испытывал. Мистер Кристмас любил хорошие вещи, однако его образ жизни никоим образом нельзя было назвать излишне расточительным. Он владел несколькими объектами недвижимости, ездил на «Линкольне», но у него не было ни яхты, ни самолета, ни каких-то иных вещей, позволяющих с максимальной эффективностью растранжирить целое состояние. Он тратил свои деньги на хорошую одежду. Хороший кофе.