– Сделку? – Гэри нахмурился. – Вы имеете в виду сделку с Речником?

Буба снова надел очки, ничего не сказав.

– Вы же сказали, что это всего лишь страшилка, – сказал Гэри.

– Так и есть.

Поднялся сильный ветер. Судя по темным тучам, вот-вот должен был полить ледяной дождь. Басист закрыл дверцу фургона и, заметив Гэри, направился к ним. Его суровый взгляд дал понять Гэри, что в нем узнали человека, которого вышвырнули из «Джуниорз». Так что Гэри решил закончить беседу с Бубой, прежде чем ситуация начнет накаляться.

– Ладно, – сказал он. – Я благодарен вам за…

– Завязывай с поисками, сынок, – сказал Буба, перебивая Гэри. – Однажды я получил лучший совет на свете и сейчас дам его тебе: человек, который не перестает копать, роет себе могилу.

От этих слов Гэри похолодел сильнее, чем от дуновения ноябрьского ветерка.

– Спасибо, что уделили мне время, – сказал он. Потом заметил маленький золотой крестик, висевший на шее Бубы, и, хотя был атеистом, сказал:

– Да благословит вас Бог, Буба.

Старик улыбнулся, сверкнув желтоватыми зубами.

– О да. Благословит.

Мертвые хлопковые поля, казалось, дрожали от усиливающегося ветра. Надвигающиеся облака шлейфом плыли по стратосфере подобно стаду бизонов, спускающихся с гор. В отдалении прогремел гром, звук эхом отразился от стен ущелья, заставив камни вибрировать, но угроза ливня не помешала Джун углубиться в лес. Ничто не могло помешать. Когда она спускалась с холма, ветер свистел в лощине, напоминая пение одинокого кита. Она не слышала ни шорохов, ни стрекота насекомых, никаких признаков жизни. Лишь опавшие листья летели вдоль тропы, и легонько подрагивали ветви деревьев.

Хотя Джун выросла в Бийце, она никогда раньше не забиралась так глубоко в лес. Детей предупреждали, чтобы они держались подальше от этой части реки и никогда не приближались к хижинам, которые были разбросаны по всей чащобе, как памятники более простым, но мрачным временам.

– Обещай мне, что никогда не пойдешь туда, – однажды сказала бабушка Джун.

Тогда Джун согласилась, но ей было уже не пять лет, а бабушка умерла. Такова была сущность этого дерьмового речного городка. Он сеял страдания и пожинал кровавую жатву. Даже те, кто избежал убийств и самоубийств, рано сошли в могилу. Джун подумывала о том, чтобы навестить скромную могилку своей бабушки, но не могла заставить себя снова встретиться с ней, даже с шестью футами кладбищенской земли между ними.

Хотя для Джун это было знаменательное возвращение домой, она старалась не думать о своей прежней семье. Вместо этого она думала о мужчине, которого давно жаждала вовлечь в свою жизнь. Она наблюдала за ним во время всех интервью, ознакомилась с записями допросов, прочитала о нем толстенную книгу в стиле «тру-крайм» и прослушала множество подкастов, в которых рассказывалась его история.

«Жизнь и преступления Эдмунда Кокса», – подумала Джун, ощущая вес журналов и газет в своем рюкзаке. Она сложила их туда вместе с немногочисленными личными вещами. У Джун было не так уж много походного снаряжения, но она столько раз ночевала под мостами и в заброшенных зданиях, что это не имело значения. Она была опытной бродяжкой и могла устроить себе гнездышко, где бы ни оказалась.

Эдмунд Кокс тоже был скитальцем. Как и Джун, он был родом из этих про́клятых краев. Бийц был настолько близок к понятию «дом», насколько это вообще было возможно для них обоих. Так что между ними ощущалось определенное родство, каким бы ядовитым оно ни было. Джун приятно было осознавать, что у нее и Эдмунда есть что-то общее.

Она шла по тропинке, которая вилась под гору. Джун казалось, что она отстраняется, отделяется от мира, входя в иной мир, отличный от того, который всегда знала. Хотя Бийц был ее родным городом, она ступала на незнакомую почву. Это напомнило Джун о ее первых приключениях на западе, когда она увидела дюны Аризоны и потрясающий каньон в Неваде. Это было похоже на другую планету. Хотя эти леса и не были такими чуждыми, серый, как могильная плита, оттенок портил вид окружающей дикой местности, делая ее больше похожим на рисунок углем. Все выглядело мертвым и безнадежным. Даже бурлящая вода у берегов внизу казалась какой-то пустой. Лощинная река, темная и туманная, непроницаемая для света.

Джун направлялась туда, когда увидела его.

Она спряталась за сосной и посмотрела вниз, на мужчину, идущего по берегу реки. Он был высоким и худощавым, а его руки были такими длинными, что казались непропорциональными телу. Потертый черный костюм висел мешком, а шляпа сельского джентльмена криво сидела на шишковатой голове, скрывая верхнюю часть лица. Джун могла видеть только его кривую ухмылку и болезненную кожу, напоминающую папиросную бумагу. Но хотя внешность мужчины и отталкивала, именно его поведение заставило Джун спрятаться за деревом.

Старик пел высоким и дрожащим голосом, больше подходящим мальчику из церковного хора, чем пожилому человеку.

– Когда услышу звук трубы, восстану я из-под земли. Здесь нет могилы, что могла бы удержать мое тело.

Он сцепил руки. Джун уставилась на то, что показалось ей длинными пальцами без костей. Присмотревшись, она увидела, как один из них приподнялся… и высунулся маленький раздвоенный язычок.

У Джун перехватило дыхание.

Это змеи.

Когда старик подошел ближе, все еще не подозревая о присутствии Джун, она смогла получше разглядеть змей, обвившихся вокруг его рук. Некоторые из них были безобидными садовыми змеями. Другие были из тех, от которых бабушка Джун учила ее держаться подальше: медноголовые, водяные щитомордники и коралловые змеи. Хотя она не видела ни одной гремучей змеи, отчетливо слышался характерный стрекот. Казалось, он звучал в такт песне мужчины.

Старик остановился и воздел свой клубок змей к бурлящим небесам, словно предлагая их какому-то темному божеству.

– Что ж, встречай меня, Иисус, встречай меня, – пропел он. – Поймай меня в воздухе. Ведь если эти крылья меня подведут, Бог не даст мне другую пару.

Когда он поднял голову к небу, тень, скрывавшая его глаза, рассеялась, и Джун увидела лицо старика во всей его гротескности. Щеки были землистого цвета, покрытая пятнами кожа, будто влажный атлас, обтягивала череп. Глаза были пустыми и желтоватыми, а зубы напоминали битое стекло. Когда старик протянул руки к грозовым тучам, его рукава опустились до локтей, обнажив множество следов от укусов, напоминающих пятна на шкуре гепарда.

Он продолжал петь.

– Смотрю на реку – и что, по-твоему, я вижу? Я вижу легион Дьявола, и они идут за мной.

Он переложил змей на правую руку, обмотав их вокруг шеи, как шарфы, и, сунув руку в карман пальто, достал маленькую стеклянную баночку. Схватив за горло водяного щитомордника, он ущипнул змею, заставив ее зашипеть и открыть пасть. Старик хихикнул и прижал змеиные клыки к краю стеклянной банки. Полился яд, скапливаясь на дне сосуда. Старик ослабил давление на разъяренную змею и, как только она расслабилась, поднес банку ко рту и проглотил яд, как будто это была порция виски. Он причмокнул губами, и медноголовые змеи, как петли, обвились вокруг его шеи.

Внезапно стало еще холоднее. Джун обхватила себя руками, когда укротитель змей убрал банку обратно в карман пальто и снова зашагал по берегу. Его костлявое тело двигалось неуклюже, как ожившее пугало на кукурузном поле. Она оставалась в укрытии, пока он шел дальше, держась берега реки. Теперь в воздухе чувствовался кислый запах, похожий на вонь мусорных контейнеров в августе, на смрад человеческих останков, гниющих под солнцем. Джун не была уверена, исходил ли он от старика, но запах исчез вместе с ним. Теперь лишь доносился издалека его дребезжащий голос, когда старик пел в извилистых лесах Бийца:

– Что ж, я отправляюсь вниз по его реке. Зарываюсь коленями в песок. Буду громко кричать «Слава!», пока не доберусь до Речника.