Она замолчала и посмотрела на меня с некоторым сомнением – вполне, полагаю, обоснованным. Видя, что выражение моего лица не изменилось, со всей серьезностью продолжила:

– Я не одобрила их план и сказала, что это глупо и в каком-то смысле не вполне честно. Но они ответили, что Харрис тоже поступил с нами нечестно, что, естественно, было правдой, и вчера вечером они сели с ним выпить. Все бы хорошо, но дружелюбия в нем нисколько не прибавилось, зато он все больше злился, как порой бывает с некоторыми, и, пока они пытались его успокоить, он свалился без чувств, и им пришлось уложить его в постель. Наутро он страдал от жуткого похмелья и пошел подремать на лужайке. Все утро с места не двинулся, пока на него не рухнула эта кошмарная штуковина.

– Неприятная история, – пробормотал Лео. – Чертовски неприятная.

Поппи назвала мне имена заговорщиков. Все они были исключительно уважаемыми людьми, которым следовало бы вести себя поумнее. Создавалось впечатление, будто эти почтенные старики решили вернуться во времена своего студенчества, на что я намеревался по-дружески намекнуть, но Поппи меня опередила:

– Инспектор, которого прислал Лео, – такой милый мужчина, он еще говорил, что надеется получить повышение, – досконально допросил всех слуг, но не сумел ничего выяснить, хотя чего ждать от этих бедняжек с их мозгами? Боюсь, будет ужасный скандал. Явно виновен кто-то из гостей, а у меня тут бывают исключительно приличные люди.

Я промолчал, и именно в этот момент явилась горничная с невнятной физиономией, которой, судя по виду, вряд ли могла прийти в голову идея сбросить вазу или что-нибудь еще на голову нежеланного гостя, и сообщила, что если в доме есть некий мистер Кэмпион, то его просят к телефону.

Уверенный, что звонит Джанет, я направился по коридору, полный приятного предвкушения. Но едва я взял трубку, как в ней послышался бодрый голос телефонистки:

– Вас вызывает Лондон.

Учитывая, что я неожиданно уехал из города два часа назад, намереваясь отправиться в Хайуотерс, и никто в мире, кроме Лагга и Лео, не знал, что я поехал в Холт-Найтс, я решил, что это некая ошибка, о чем и сказал.

– Нет, все верно, – терпеливо возразила телефонистка и повторила: – Вас вызывает Лондон. Не вешайте трубку. Соединяю…

Какое-то время я ждал.

– Алло, – наконец сказал я. – Алло. Кэмпион слушает.

Ответа не последовало, лишь легкий вздох, и на другом конце повесили трубку. И все. Странная мелочь, но она несколько меня обеспокоила.

Прежде чем вернуться к остальным, я поднялся наверх, чтобы взглянуть на карниз. Там никого не было, и большинство окон были распахнуты настежь, так что я без особого труда нашел место, где прежде стояла прикончившая Свина ваза.

Она располагалась прямо перед окном кладовки, вероятно мешая поступлению света. Подойдя поближе, я понял, что любую внушающую надежду теорию о неловком голубе или легкомысленной кошке можно считать несостоятельной. Весь карниз был покрыт мхом, за исключением квадратного участка, где раньше стояло подножие вазы, – чистого и коричневого, не считая нескольких мертвых жуков из тех, что забираются под камни, а в центре его виднелось небольшое отверстие – примерно в три дюйма в поперечнике и в два глубиной, предназначенное для каменного штыря, вделанного для устойчивости в дно вазы.

Соответственно, о том, что падение было случайным, не могло быть и речи. Кто-то, кому хватало сил и решительности, должен был сперва приподнять тяжелую штуковину, прежде чем ее столкнуть.

На мой взгляд, в оставшемся после нее пустом месте не было ничего необычного – разве что мох на краю карниза выглядел чуть влажным. Но насколько важным окажется данное обстоятельство, я не мог сейчас даже предположить.

Я снова спустился в гостиную. Будучи неприметным от природы, я к тому же вошел достаточно тихо, поскольку ни Лео, ни Поппи, по всей видимости, меня не заметили, зато я услышал их громкий возбужденный разговор.

– Дорогая моя, поверьте, я вовсе не хочу лезть в ваши личные дела – даже в мыслях не было, – но это вполне естественный вопрос. Черт побери, Поппи, этот тип – тот еще мерзавец, да еще вдруг выходит отсюда так, будто все здесь принадлежит ему. Хотя, если не желаете говорить, кто он такой, – не надо.

Поппи повернулась к Лео. Щеки ее порозовели, в глазах блестели слезы.

– Он пришел из поселка, продавал билеты на игру в вист, – выпалила она на одном дыхании, и я, глядя на нее, подумал, что ей не быть великой актрисой, если не научится врать получше.

И тут я, естественно, понял, о ком они говорили.

Я скромно откашлялся, и Лео, обернувшись, виновато на меня посмотрел. Вид у него был жалкий.

– А, – рассеянно проговорил он, – надеюсь, никаких дурных известий, Кэмпион?

– Вообще никаких, – честно ответил я.

– Что ж, прекрасно. Прекрасно, мой мальчик! – внезапно взревел он, вставая и с излишним рвением хлопая меня по плечу. – Отсутствие новостей – тоже хорошая новость. Мы ведь всегда так говорим, да? Ладно, дорогая моя Поппи, нам пора. Ждем гостей к ужину, знаете ли. До свидания. Идем, Кэмпион. Рад, что у тебя хорошие новости.

Старик нес откровенную чушь, и мне стало его жаль. Поппи все еще сердилась. Щеки ее стали красными, и она уже не скрывала слез.

Мы с Лео вышли.

Я снова привел его на лужайку, где еще раз взглянул на вазу. Штырь в ее дне был невредим, выступая почти на два с половиной дюйма из плоского дна.

Лео всерьез задумался, когда я ему на это указал, но мозги у него вряд ли работали как надо, поскольку мне пришлось дважды объяснять суть примитивного устройства, прежде чем до него хоть что-то дошло.

Позже, уже в машине, когда мы ехали по подъездной дорожке, Лео посмотрел на меня.

– Нелегко с этими людьми, – печально вздохнул он.

Мы в молчании выехали на шоссе. Я радовался наступившей тишине, поскольку мне давно пора было как следует поразмыслить. Боюсь, я не принадлежу к числу интеллектуалов детективного мира. Мой разум не работает подобно счетной машине, тщательно сопоставляя факты и на ходу их обрабатывая. Я, скорее, похож на старьевщика с мешком и заостренной палкой, который собирает всякую мелочь, какая попадется на глаза, а в обеденный перерыв вываливает из мешка все содержимое.

На данный момент мне стали ясны лишь два факта. Я убедился, что Свина убили, причем убийство было преднамеренным, но вряд ли планировалось заранее. Это выглядело вполне очевидным, поскольку неразумно было полагать, что некто мог настоять на том, чтобы Свин сидел именно в этом конкретном месте и оставался там достаточно долго, чтобы в нужный момент принять на себя удар вазы.

Учитывая все это, я предположил, что некий чересчур импульсивный индивидуум случайно обнаружил готовое место для преступления в виде сидящей прямо под цветочной вазой ненавистной жирной туши Свина и, не в силах сдержать низменный инстинкт, рысью взбежал наверх, где в порыве вдохновения столкнул каменную вазу ему на голову.

Дойдя в своих рассуждениях до этого момента, я сообразил, что убийцу можно опознать методом исключения после исследования всех алиби, что, на мой взгляд, определенно входило в задачу инспектора полиции. В конце концов, он был молод и надеялся на повышение.

Я предвидел, что настоящей проблемой станет поиск мотивов преступления. Поскольку на отпечатки пальцев на шероховатом камне рассчитывать вряд ли стоило, а свидетели, если бы таковые были, уже объявились бы, главной сложностью становилось наличие прямых улик.

Пожалуй, мне стоит отметить, что тогда я полностью ошибался – не только в том, в чем состоит основная закавыка, но и почти во всем остальном. В те дни я не имел об этом ни малейшего понятия. Откинувшись на спинку сиденья «лагонды» рядом с Лео, я вел машину в золотистых лучах вечернего солнца, думая о Свине и двух его похоронах, прошлых и нынешних.

Тогда – в чем я, естественно, столь же безнадежно ошибался – я был склонен полагать, что убийца Свина никак не вписывался в уже имеющуюся картину. Способный молодой криминалист из Лондона, несмотря на загадочный телефонный звонок и неприятного гостя Поппи, наивно предвкушал некую возбуждающую тайну, где главный виновник уже находился под замком в морге. Еще одно подтверждение тому, что живительный сельский воздух ударил мне в голову.