Я глотнул воды и покосился на других актеров за столом. Как легко им даются подобные интервью! У каждого свое амплуа, проработанный до мелочей имидж. Мне, напротив, всегда было трудно играть себя самого, и, несмотря на восторженные отзывы о «Человеке из леса», я до сих пор чувствовал себя изгоем.

Я откашлялся и попытался вспомнить, как звучит мой настоящий голос. В последнее время я активно ставил произношение для будущей роли советского диссидента и, хотя со съемок «Человека из леса» прошло несколько месяцев, то и дело бессознательно переключался на среднезападный говор Харрисона, так что Несс вечно приходилось меня одергивать.

– О Лоренсе Оливье ходит пара историй, – начал я, закатывая рукава вельветового пиджака. Нас всех одели на один манер, в черное – как будто группа лицедеев, обсуждающих актерское ремесло, сама по себе смотрелась недостаточно претенциозно. – Первую вы все знаете: про то, как они с Дастином Хоффманом снимались в «Марафонце». Хоффман пришел на съемочную площадку страшно измотанный: он всю ночь бегал по городу, накручивая себя перед сценой пыток. Оливье спрашивает, какого черта он заявился на площадку в таком виде, на что Хоффман отвечает: «Я вживаюсь в роль». Оливье смотрит на его измученное лицо и говорит: «Мальчик мой, а вы не пробовали просто играть?» Знакомая история, да?

– Конечно. – У Карла заблестели глаза. Остальные согласно покивали.

– Вторая история про то, как Оливье играл в Вест-Энде Отелло. А может, Макбета, не помню. Так вот, в один из вечеров он выдает просто невероятную игру. Из тех, что остаются в памяти до конца жизни. Он чувствует – и другие актеры чувствуют тоже, – что превзошел самого себя. Конец спектакля, овации на десять минут. Но Оливье, ни на кого не глядя, бросается за кулисы и запирается в гримерке. Он в бешенстве. Остальные ничего не понимают. Кто-то из актрис подходит к гримерке, стучит в дверь. «Ларри, ты чего? – говорит она. – Это было великолепно, даже по твоим меркам». Оливье распахивает дверь, хватает ее за руки, аж белый от отчаяния. «Знаю, – говорит он. – Но я понятия не имею, как я это сделал».

Остальные номинанты обменялись кривыми улыбками, слегка разочарованные концовкой.

– То, что я делаю… – продолжил я, – знаю, звучит банально…

Карл саркастично хохотнул.

– …Но мне невероятно повезло, что я могу заниматься любимым делом. Это большая ответственность – не только перед зрителями, но и перед другими актерами, которые многое бы отдали за те возможности, что были у меня.

К горлу подкатил ком; я вспомнил о призраке, который явился мне в хижине, – теперь, зная, что телефон все это время оставался в ящике, я понимал, что это была игра воображения. Лица номинантов смягчились: должно быть, решили, что меня обуревают эмоции.

– Я просто стараюсь, чтобы в тот момент, когда камера наводится на мое лицо, в нем не было ничего случайного.

Наверное, я забуксовал из-за слов Карла о том, что во мне что-то умерло, потому что байки о Лоренсе Оливье пускал в ход не впервые. Это была часть моего образа. Выдающийся актер, умудренный опытом перфекционист, парнишка из рабочей семьи, который выбился в люди, а теперь с триумфом вернулся на сцену. В других интервью я рассказывал о своем детстве на улицах индустриального Киппакса, крошечного городка в пригороде Лидса, и о том, как в семнадцать лет заворачивал конфеты на фабрике «Нестле». Все эти трогательные истории, приправленные щепоткой сурового соцреализма, были детищем Несс и Делайлы Кейрош, нашей великой пиарщицы.

– Все эти истории… – Карл Диллейн взял на себя роль модератора дискуссии. – Ты их узнал от Джонатана Дорса?

Я глубоко вздохнул и стыдливо усмехнулся.

– Не только их, но и все, что я знаю.

Ванесса, стоявшая сбоку от камеры, едва заметно кивнула, одобряя этот жест скромности.

– С момента вашего воссоединения он прямо нарасхват. – Карл подмигнул с едва заметной ехидцей. – Насколько для тебя важно было вернуться к работе с прежним наставником?

Я с улыбкой опустил глаза. В «Человеке из леса», когда Луанна, спасаясь от черствости родных, приходит к Харрисону, беременная от его брата, она не знает о мире ровным счетом ничего – ее всему приходится учить. Утром, когда объявили номинантов, я сказал своей команде, что воссоединение актера-перфекциониста с наставником должно стать частью нашей пиар-кампании.

– Положа руку на сердце, – сказал я, горло пересохло, словно забитое опавшими листьями, – если бы не Джонатан Дорс, я бы здесь сейчас не сидел.

Моя первая встреча с Джонатаном состоялась в тысяча девятьсот девяносто четвертом году. Он вошел в аудиторию, когда я пытался впечатлить приемную комиссию первым монологом Гамлета. С его появлением воздух в комнате неуловимо изменился, и я невольно бросил взгляд за окно – проверить, не затянуло ли небо тучами.

– У тебя умерла мать? – спросил он, когда я закончил.

Его голос звучал так жутко, что до меня не сразу дошел смысл вопроса. Он гудел как колокол и ввинчивался в конец каждого слова, как дрель в бетон. Услышав вопрос, я беспомощно оглянулся на членов комиссии, ожидая, что они будут шокированы не меньше моего. Но оба, директриса Агги Клэр и заведующий кафедрой сценической речи Даниэль Васкес, молча смотрели на меня, продолжая улыбаться, как пара роботов.

– Да, – ответил я. – От рака.

– «Гамлет». Предсказуемо, что уж.

Джонатан приблизился и остановился передо мной. Он был до ужаса высокий, с длинными паучьими руками и ногами, до того тонкими, что под одеждой проступали кости, и смахивал на персонажа из романов Диккенса.

– Представь мать на пике совершенства, – сказал он.

Я представил, как она лежит на диване и смотрит черно-белое кино.

Джонатан заметил мой импульс.

– А теперь представь, как она делает что-то отвратительное – то, что нанесет тебе – тебе, Адам, – неизлечимую травму. Душит твою младшую сестру, топит котенка, сношается с соседом, который на нее заглядывался. Представь это.

Мне не нужно было ничего выдумывать. Колени подкосились, и я выставил перед собой руку, чтобы не потерять равновесие.

– Может, я просто…

– Монолог. Сейчас. Давай.

Я выпалил «О, если б этот плотный сгусток мяса…»[532], а что было дальше, помню смутно. К финалу монолога я чувствовал себя так, словно вывернул нутро наизнанку и вывалил содержимое на пол. Джонатан повернулся к своим коллегам и медленно моргнул. Не прошло и недели, как я получил письмо с приглашением.

Поступить в Консерваторию оказалось непросто. Администрация помогла мне оформить грант, но он не покрывал всей стоимости обучения. Отец, хотя и жил небогато, мог бы одолжить денег, но он презирал мое стремление стать актером, считал его попыткой привлечь внимание – учитывая, как отстраненно он держался со мной все детство, это было недалеко от истины. Я не хотел, чтобы мое будущее зависело от этого человека.

Все лето я упахивался в две смены на шоколадной фабрике «Нестле» в Уэйкфилде, где трудился с шестнадцати лет; с предприятием Вилли Вонки ее роднили только жуткие условия труда. Я трясся за каждый пенни, перестал общаться с приятелями, которые просаживали заработок на рейвах. У меня появился призрачный шанс выбиться в люди, а Джонатан был пророком, который укажет мне путь.

Я снял койко-место неподалеку от Уимблдона; в первый же день учебы мой поезд застрял в тоннеле, так что путь от станции Кентиш-Таун до училища пришлось проделать бегом. Площадь, где стояла Консерватория, со всех сторон окружали дома в георгианском стиле, а само училище размещалось в здании бывшей методистской церкви, которое все так и называли – Церковь, и, возможно, дело было в осеннем солнце, но в то утро мне показалось, что стены ее излучают свет. От ворот вели широкие каменные ступени; колонны по обе стороны от массивных деревянных дверей с коваными заклепками придавали зданию сходство с греческим храмом, еще больше укрепляя мою веру в то, что внутри меня ждет оракул, который знает обо мне все и ответит на вопросы, которые я сам еще не сформулировал.