Я порылась в памяти, вспоминая, что именно они говорили в период поисков. Машина действительно упоминалась, но подозреваемый – нет. Не при мне.

– А вы не знаете, этот подозреваемый… Он пользовался услугами проституток?

– Похоже, именно это и смущало Джеймса. Он поговорил с парой девочек, работавших в том же районе, что и твоя сестра, но они не знали того человека. К тому же в последние месяцы перед своим исчезновением она не работала на улице. Я не знаю, почему Джеймс был настолько уверен насчет того мужчины. Он сам признавал, что у них не было доказательств.

– А больше никаких подробностей вы не помните? Где он жил или работал?

– Извини, Карен. Джеймс и так рассказал мне слишком много, и то только потому, что очень злился из-за этого парня, О’Тула. Он никогда бы не стал распространяться о своей работе специально. Но, Карен… – Ивонн взяла мою руку и сжала ее. – Он был уверен, что Энни мертва.

Я очень долго жила в отрицании, но знала, что она права.

– Мне жаль.

– Мне жаль насчет Джеймса.

Ивонн выпустила длинную струю дыма.

– Нельзя, чтобы эти трагедии остановили нашу жизнь. Мы никогда не забудем своих близких, но они бы желали нам счастья, дорогая. Твоя карьера только начинается. Пусть все это останется между нами. Скажи Десси быть мужчиной. У тебя есть право двигаться дальше. С ним или без него.

Эти слова меня шокировали. Десси был ни в чем не виноват. Это был тот человек, которого вычислил Джеймс. Он стал причиной всех мучений и страхов. И я собиралась его найти, с помощью полиции или без нее.

Когда после смерти Эндрю меня насильно упекли в психиатрическую больницу, это был не первый раз, когда я покидала дом против своей воли. Я почти год провела в доме своей тети сразу после того, как мне исполнилось девять лет. После несчастного случая папа не хотел, чтобы я оставалась в Авалоне.

Это случилось через два года после скандала с мамой, когда она убежала с водопроводчиком. Она хотела забрать нас с собой, но папа не позволил. Сказал, что ему вообще не стоило жениться на женщине такого низкого социального статуса и что он никогда не оправится от того унижения, которое моя мать, Мишель, ему нанесла.

Вскоре мы привыкли, что ее больше нет с нами. В первый год я каждый день засыпала в слезах, мечтая, что она вернется. Диана называла меня малявкой и говорила, что мама нас не любит, но эта была неправда. Когда-то мама меня любила. Я помнила это чувство.

Мама была очень красивая. Я довольно неплохо ее помню, хотя все фотографии были уничтожены. Когда я смотрю в зеркало, до сих пор вижу ее черты, хотя сейчас я намного старше, чем была она, когда я видела ее в последний раз. Она умерла где-то в 1960-е и, видимо, за границей. Она прислала мне открытку в день свадьбы, но я не смогла ее сохранить. Папа бросил открытку в камин. Моя сестра-двойняшка, Диана, была совсем не похожа на нас с мамой. Я была светленькой, а она – темненькой; у меня были голубые глаза, у нее – карие; у меня было точеное лицо, а у нее даже подбородка не было. Диана была некрасивой, но, хотя она и не унаследовала внешность матери, ей досталась порода отца. Она была утонченнее меня. Я помню, папа говорил, что меня невозможно научить никаким манерам.

Я прилепилась к Диане после ухода матери и обожала ее всем сердцем. Мы всегда были рядом. Но я ценила наше сестринство больше нее. Если честно, это раздражало: Диана все время хотела делать что-то отдельно от меня и даже одевалась по-другому. Она любила меня, разумеется, любила – сестры должны любить друг друга, особенно двойняшки, – но с годами мне начало казаться, что я ей не очень нравлюсь. Иногда она с омерзением смотрела на меня, когда я жевала с открытым ртом или, забывшись, облизывала нож. Она называла мои любимые книги чушью и говорила, что предпочитает классику. Если я ее чем-то расстраивала, она целыми днями со мной не разговаривала. Диана говорила, что ждет не дождется, когда вырастет и у нее будет собственный дом; мне не нравилось думать о доме, в котором нет ее, и я часто плакала после таких разговоров. Но всегда быстро ее прощала.

Интересно, будь Диана жива, мы бы сейчас были друзьями?

На какое-то время после маминого ухода папа ушел в себя. Он часами сидел запершись в библиотеке и пил бренди. А потом выходил оттуда пьяный. По большей части он меня игнорировал, потому что я напоминала ему маму. Но Диану он сажал себе на колени, рассказывал ей истории, угощал конфетами и щекотал. Все внимание, которое раньше поровну делилось между нами тремя, доставалось ей. А я осталась на попечении нашей няни и домработницы Ханны, от которой пахло нафталином и табаком. Постепенно отец снова меня полюбил, но я чувствовала его настороженность, будто он ждал, что я в любой момент могу его предать. Наверное, в итоге я так и сделала, хотя всю оставшуюся жизнь пыталась искупить свою вину.

Был 1941 год, и мы с Дианой отмечали девятый день рождения – первый праздник с ухода мамы. Мы были в безумном восторге. За все предыдущие годы мы ни разу не бывали на праздниках – видимо, папа запрещал. Были приглашены все пятнадцать девочек из нашего класса, а папа заказал нам новые платья и ленты для волос. Он даже воспользовался своим влиянием, чтобы достать лишние продуктовые талоны. Был необычайно жаркий май, так что на улицу, в сад, выставили несколько столов на козлах. Они ломились от миниатюрных сэндвичей, желе и пирожных, накрытых сетками от ос. В конце каждого стояли ведерки льда с бутылками имбирного эля. Между яблонями натянули флажки. Папа решил, что траур по нашей матери окончен, и это было первое внешнее проявление его намерения восстановить связь с миром. Он пригласил свою сестру, тетю Хилари, и еще пару друзей, которые пришли в одинаковых майках и смеялись над каждым его словом. Она дала каждой из нас по шиллингу и весь следующий час восхваляла собственную щедрость. Когда пришло время, к которому были приглашены гости, мы с Дианой уже стояли на коленках на кушетке в гостиной и прижимались носами к окну, ожидая, кто придет первым. Первой оказалась Эми Мэлоун, и мы чуть с ног ее не сбили своим энтузиазмом: сразу повели в сад, показали пруд, и кучу угощений, и флажки, и огромную деревянную лошадку, которую с утра презентовал нам отец. Мы по очереди покатались на ней, потом еще какое-то время поиграли, пока я не осознала, что больше к нам в дверь не постучалась ни одна живая душа. Где они все? Папа со своими друзьями беседовали в дальнем конце сада, пока мы с Дианой постоянно бегали в дом и обратно, проверяя, не пропустила ли Ханна звонок в дверь.

Никто не пришел и через полчаса, а нашей подруге Эми становилось все более неловко и некомфортно. Мы сидели на краю пруда и болтали в воде голыми ногами.

– Где все? Почему они не пришли? Не захотели? – спрашивала Диана.

Эми покачала головой и закусила губу. Она чуть не плакала. Стало понятно, что она что-то знает. Диана схватила ее за руку и заломила за спину.

– В чем дело? Почему их нет? Это из-за мамы? – угрожающе шепнула она на ухо Эми.

Я не понимала, что Диана имеет в виду.

– Это… Это потому, что ваша мама… падшая женщина, – ответила Эми.

– Мы в этом не виноваты! – сказала Диана.

– Вы о чем?

Мы перестали упоминать мамино имя уже очень давно. Эми сказала, что другие родители опасаются дурного влияния, но ее папа, доктор Мэлоун, сказал, что нечестно наказывать нас за то, что сделала наша мать.

И тут я поняла, что вовсе не папа запрещал нам ходить на праздники к другим детям. Нас просто не приглашали. Я вспомнила, что одноклассники всегда сторонились нас, но мы с Дианой были настолько неразлучны, что я едва обращала на это внимание. Но обязательно заметила бы, не будь у меня сестры. Я была в ужасе. Диана посмотрела на меня как на дурочку.

– Хватит плакать, идиотка! Ты, наверное, то же самое сделаешь, когда вырастешь! Все говорят, что ты совсем как она. Ты не похожа на нас с папой. Ты деревенщина. Это тебя они боятся. Не меня!