Вывод был очевиден. Инспектор пропустил обрезанный конец шланга через разлом в вентиляционной решетке и указал на отметины дюймах в шести от конца, где шланг был зафиксирован.

Джина закрыла глаза. На мгновение ей показалось, будто присутствующие смотрят не на манипуляции со шлангом, а на нее. Взглянуть на Майка она не решалась. Рядом тяжело дышала миссис Остин. Глаза служанки сверкали от возбуждения.

Коронер внимательнейшим образом выслушал показания инспектора.

– По вашему мнению, инспектор, шланг был просунут через вентиляционную решетку совсем недавно?

Инспектор ответил, что у него на этот счет нет ни малейших сомнений. Они с сержантом проверили соединение другого конца шланга с выхлопной трубой «фиата». Это Таннер тоже показал наглядно, поскольку выхлопная труба входила в число доставленных улик.

Присяжные пялились на три улики, соединенные вместе. Судя по выражению их лиц, все семеро были удовлетворены.

Инспектор сошел с трибуны. Зал наполнился перешептываниями. Старый мистер Скраби оживленно и с непривычной для него напористостью что-то втолковывал Джону. Несколько газетчиков выскользнули из зала.

– Ну что я вам говорил?! – Мистер Лагг торжествующе повернулся к Кэмпиону. – Наконец-то.

Мистер Салли восстановил порядок и вызвал очередного свидетеля. Им оказался невысокий, коренастый, опрятно одетый человек с крупной головой и невинными светло-голубыми глазами. Звали его Генри Сесил Пастерн, и был он экспертом по системам центрального отопления.

Свои показания он выдавал со скоростью пулемета:

– Вечером тридцать первого числа прошлого месяца по приглашению инспектора Таннера я провел тщательное обследование отопительного котла, установленного в подвале дома номер двадцать три по улице Хорсколлар-Ярд. Котлы этого типа мне хорошо знакомы, и при осмотре упомянутого я не обнаружил никаких дефектов. Не обнаружил я и следов ремонта. Печь, нагревающая котел, сравнительно новая, установленная всего полтора года назад. Не представляю, чтобы водяной или угарный газ могли в какой-либо момент проникнуть оттуда в подвал.

Подробный и скрупулезно честный допрос, проведенный коронером, убедил присяжных и суд, что мистер Пастерн досконально знает свое дело, и, даже если его слова носили слегка официальный характер, они выражали честное и непредвзятое мнение этого человека.

Следующий свидетель еще не поднялся на трибуну, и, пока длилась пауза, Джина оглядела зал и увидела Ричи. Тот сидел сгорбившись. На лице – полное непонимание происходящего. Джина едва удержалась от смеха. Он был явно не в своей тарелке, равно как и все они: Джон, Керли и, конечно же, бедный мистер Скраби. Ей отчаянно захотелось, чтобы это действо поскорее закончилось. Кошмар, именуемый судебным заседанием, слишком затянулся.

Неожиданно подошло время обеденного перерыва. К Джине деловитым шагом подошла мисс Керли. Ее пухлое невыразительное лицо было полно смятения, а шляпа-треуголка съехала набок.

– Я удалюсь вместе с мистером Джоном и мистером Скраби. Они хотят посовещаться, – известила она. – Дорогая, вы тут продержитесь без меня?

– Пока я рядом, ни один волосок не упадет с головы миссис Бранд, – храбро и, как всегда, невпопад подала голос миссис Остин.

Джина удивлялась себе. Одну часть ее разума смущало и раздражало такое поведение служанки, однако другая испытывала робкую благодарность за поддержку.

Держась за руку миссис Остин, она вышла из зала и снова увидела Ричи. Он бесцельно слонялся по коридору, сунув руки в карманы и выпятив подбородок. В его облике вдруг появилось что-то величественное. Джину он не заметил и направился прямо к мистеру Кэмпиону, стоявшему в вестибюле рядом с мрачного вида субъектом, лицо которого показалось Джине смутно знакомым.

Женщины вышли на залитую ярким солнцем улицу, даже не подозревая, какое невероятное зрелище являют собой. Волосы Джины были тщательно убраны под шляпу от Скиапарелли[204], строгий черный костюм сидел на безупречной фигуре идеально. А рядом красовалась миссис Остин в своем «самом лучшем» наряде. Этот контраст сразу же приковал внимание окружающих. На них глазели со всех сторон. Газетные репортеры безостановочно щелкали затворами фотоаппаратов.

Джине стало неуютно. Резко повернувшись, она увидела Майка. Он стоял у края толпы, глядя на нее. Когда их глаза встретились, он инстинктивно шагнул вперед, но тут же, будто спохватившись, развернулся и стал торопливо удаляться.

В толпе кто-то истерично захохотал. Миссис Остин крепко схватила Джину за руку.

– Если желаете знать мое мнение, вам сейчас не помешало бы принять в себя рюмашку портвейна, – выдала служанка безапелляционным тоном.

К трибуне направлялась женщина. Чувствовалось, что она привыкла ходить совсем по-другому, но к трибуне шла робкими семенящими шажками, не зная, куда девать крупные руки, которые из-за вычурных перчаток казались еще крупнее. Во всей ее позе ощущалось что-то неестественное и неуместное.

Джон Уиддоусон повернулся к мистеру Скраби.

– А это еще кто? – спросил он с изумлением драматурга, обнаружившего на репетиции своей пьесы невесть откуда взявшееся действующее лицо.

– Тсс… – испуганно прошептал мистер Скраби, заметив, что коронер смотрит в их сторону.

Джону оставалось лишь молча смотреть, как свидетельница поднимается на трибуну.

Это была грузная, нездорового вида женщина с одышкой и брезгливо поджатыми губами. Ее лицо украшало пенсне в золотой оправе, от которого к уху тянулась цепочка. Дешевая черная шуба была ей слишком тесна и не застегивалась, что компенсировалось надетой под шубу блузкой с обилием оборок. Свои показания она давала умопомрачительно манерным тоном.

В первые минуты женщина была настолько поглощена непривычностью обстановки, сделавшей ее центром внимания, а также щекотливостью ситуации (трудно сказать, реально ощущаемой ею или придуманной), что не услышала коронера, попросившего ее назвать имя. Но вскоре она блестяще справилась с волнением и сообщила суду, что ее зовут Этель Розмари Трайпер, а живет она в полуподвальной квартире дома № 25 по улице Хорсколлар-Ярд и помогает своему мужу – смотрителю двух конторских зданий: домов № 25 и № 27 по вышеназванной улице. После этого произнесла клятву.

Джину вновь охватило негодование. Она понимала, что полиция не обязана оповещать о своих делах, но, когда эти дела теснейшим образом затрагивали ее жизнь, подобное умалчивание представлялось ей неоправданной жестокостью.

По просьбе коронера миссис Трайпер стала вспоминать события вечера 28 января.

– Я была с подругой в кино, – сообщила она таким тоном, словно речь шла об интересном светском событии. – В конце улицы мы с ней попрощались. Это было без пяти семь. Да, точно: без пяти семь. Войдя в квартиру, я поспешила на кухоньку – заварить чай. А потом зашла в спальню – сменить обувь. У меня с детства такая привычка. И там я вдруг сказала сама себе: «Надо же, эту машину завели». – Свидетельница умолкла и с торжествующим видом посмотрела на коронера.

– Миссис Трайпер, быть может, вы объясните смысл произнесенной вами фразы? – попросил он.

Эта просьба почему-то лишила женщину равновесия.

– Я говорила про машину, что стоит в гараже двадцать третьего дома, – резко проговорила она, временно утратив манерность речи. – Днем этой машины, само собой, не слышно. Уличный шум и все такое. А вот после шести Полумесяц затихает. Иголка упадет – и то слышно, а машину и подавно. Стены совсем тонкие. Прямо безобразие!

– Полумесяц? – удивился коронер.

Бледное лицо миссис Трайпер слегка порозовело.

– Мы так Хорсколлар-Ярд зовем. Улица и впрямь выгнута полумесяцем, – с некоторым вызовом пояснила она.

– Понятно. – Коронер склонился над бумагами. – Миссис Трайпер, можете назвать точное время, когда вы подумали, что слышите работающий мотор машины?