Вернувшись в «Иглтон», Фредди увидел Лайнуса: тот дремал, сидя возле стены на портфеле, чтобы, если у него попытаются забрать портфель, тут же проснуться. Готовясь к ограблению, Лайнус рассказывал Фредди о бабкиных бриллиантовых ожерельях, о браслетах, инкрустированных драгоценными камнями, о полной шкатулке золотых монет: словом, в сейфе хранился настоящий пиратский клад. Но единственной существенной их добычей было изумрудное колье, и сбыть его с рук не представлялось возможным: кругом копы, дурдом, беспорядки. Для барыг, которых знал Фредди, Эйба Эванса и Араба, изумруд слишком большой.

— Не волнуйся, тебя я впутывать не собирался.

Надо было залечь на дно, пока страсти не улягутся. На Сто семьдесят первой и севернее им ничего не угрожает: ни протестующие негры с вилами, ни копы, ни «люди отца», о которых Лайнус раньше не говорил. Частные детективы? Бывшие военные? «Они выполняют его поручения, обделывают дела». Наскоро разведав обстановку, Фредди с Лайнусом нашли на Сто семьдесят шестой ирландский бар, обслуживавший всякий сброд, и греческую забегаловку с приличной жратвой и сломанными настольными музыкальными автоматами. И периодически устраивали вылазки в эти два заведения.

В понедельник Фредди дернуло позвонить Дженис, соседке по Девяносто девятой. Она обрадовалась звонку: в квартиру Лайнуса вломились и ограбили. В трубке, точно нагнетающая напряжение музыка в боевике — безумные скрипки, — за окнами Дженис гремела подземка. Обнаружив, что их дверь висит на одной петле, управляющий вызвал копов. Фредди объяснил Дженис, что они просрочили платеж «Британнике» и те пошли ва-банк.

Корпус подводной лодки не выдержал многотонного давления. Морская вода била из трещин, глубиномеры отключились, затрещав, и лодку залил тусклый красный свет: идем на дно. Лайнус перепугался, узнав, что к нему вломились, — он еще не оправился от ограбления и стычки с отцом. Портфель надо спрятать в безопасном месте, сказал Лайнус, и он уже придумал где: у Карни. «Ну уж нет», — возразил Фредди.

— Я не собирался впутывать тебя, но Лайнус сказал, так будет лучше всего. — Фредди скупо улыбнулся. — Ты ему нравился. Всякий раз, как я жаловался, что ты сказал мне то-то и то-то, или рассказывал о наших давних скандалах, он отвечал: «Брат заботится о тебе. Жаль, у меня нет такого».

Почувствовав, что сейчас расплачется, Фредди скрылся в туалете. Карни выглянул в торговый зал. Никто не видел, как Фредди зашел в магазин. Или видели, вызвали подкрепление и только и ждут, чтобы вломиться к ним или схватить Фредди на выходе из магазина.

Фредди вернулся. Оставив портфель у Карни, Фредди и Лайнус приободрились. Вечер субботы они провели как прежде (хотя дальше Вашингтон-Хайтс не заходили) — например, как в тот раз, когда Лайнус вызволил Фредди из «Гробниц». Они заглядывали в разные заведения, когда вечерняя жизнь только-только начиналась, и уходили задолго до того, как они пустели, и всюду встречали гедонистов и пьяниц, таких же, как сами.

— Было не полнолуние, но мы как будто сами стали полной луной, подбивали народ на безумства.

— Первый нормальный вечер после протестов, — сказал Карни. — Людям хотелось как следует отдохнуть.

— Ты и это испортишь?

В воскресенье утром Фредди пошел позавтракать в греческую забегаловку и разрешил себе посидеть там подольше, почитать газету, как добропорядочный гражданин.

— Самообман.

Пока его не было, Лайнус передознулся.

— Пока мы планировали дело, он не употреблял, как я и говорил, и теперь решил наверстать.

Фредди и сам налегал на выпивку, а потому считал себя не вправе что-либо говорить.

— Думаешь, это была случайность?

— Иди нахер.

— Я не имел в виду, что он сам виноват, — пояснил Карни, — я хотел сказать, что, возможно, в твое отсутствие там побывал кто-то еще.

Он рассказал Фредди о кавардаке в квартире тети Милли, о копах, расследующих убийство, по приказу начальства явившихся к нему в магазин.

— Никто бы не поступил так с Лайнусом.

Оба примолкли, раздумывая о том, что из этого следует.

— Я не знаю, как быть, — признался Фредди.

— Уезжать. Но нужны деньги.

Фредди кивнул на сейф.

— Нужно это.

Изумруд.

— Я этим займусь, — пообещал Карни.

Правда, ему понадобится помощь. Ему понадобится Перчик.

Карни вошел в «Донегол», и Перчик сложил газету. Кивнул бармену, и тот, шаркая, отошел на другой конец стойки, ближе к улице. Бармен был в пожелтевшей майке. Она открывала его широкие плечи и татуировку с Бетти Буп, что начиналась на одном бицепсе и заканчивалась на другом. Ниже локтей были наколоты слова «ДО» и «ПОСЛЕ».

Карни жестом указал на табурет. Перчик дал разрешение. Он одевался все так же: наверное, в этом же линялом комбинезоне он был и в первую их встречу с Карни, после «Терезы», и на штанине до сих пор темнела крапинка крови Майами Джо.

— Бьюфорд решил, ты принес судебный приказ, — пояснил Перчик. — Приставов он встречает битой, которую на этот случай держит под стойкой.

— Вы ни капли не изменились, — сказал Карни.

— Ты хочешь снова меня отправить шестерить на копов?

— Я бы так не сказал.

— А тут иначе не скажешь.

Карни хотел было возразить, что оказал обществу услугу, вырвав такой сорняк, как Уилфред Дьюк, но теперь, три года спустя, он уже не стеснялся того, что сделал это из мести.

— Точнее, в вашем случае я просто не подумал, как это может выглядеть.

Перчик хрустнул шеей.

— Должен признать, было приятно видеть, как все эти важные негры получили свое. Тот тип действительно смылся со всеми их деньгами?

— Говорят, он на Барбадосе. У него там вроде родня.

— Барбадосские ниггеры в Нью-Йорке мигом тебя обдерут, — заметил Перчик.

При виде зеленой неоновой вывески «Донегола» у Карни засосало под ложечкой. Очутившись внутри, он понял, что уже был здесь, но очень давно. По рекламному плакату с надписью «Хорошее пиво с хорошими друзьями» плыла нелепая, оторванная от тела улыбка. Пыльная банка с крутыми яйцами — теми же самыми, что и много лет назад. Перчик был постоянным подельником его отца, так что вполне возможно. Карни представлял себе «Донегол» по рассказам Перчика, а оказывается, он уже все это видел. Он воображал себе бандитов в модных костюмах — длинные пиджаки с подбитыми плечами, широченные брюки, — угрюмых специалистов по нанесению травм тупыми предметами, но посетители, сидевшие в «Донеголе» в среду днем, скорее смахивали на тех старых козлов, что играют в шахматы в парке, грызутся, обмениваются пешками и рассказами об обидах. Правда, в «Донеголе» они пили не из фляжек, а из кружек.

Карни был совсем маленьким — наверное, отец оставлял его здесь, отлучаясь по делу? «Присмотри за моим пацаном, а я пойду переломаю ноги этому типу». Карни сидел на табурете, едва доставая головой до края лакированной, но помутневшей барной стойки. Наверное, он тогда был совсем малыш, если отец не оставил его одного дома. А где была мать? Все, кто мог бы что-то объяснить, уже умерли.

— Вы приходили сюда с моим отцом, — сказал Карни.

— Часто. Именно здесь… — начал Перчик, но тут же и оборвал рассказ. Улыбался он редко, и сейчас его улыбка быстро улетучилась. — Барменом здесь в ту пору был вор, как и все мы. И если нам случалось поздно закончить работу, он открывал бар, и мы отмечали. Заря заглядывала вон в те окна. Громыхали фургоны газетчиков. Его звали Ишмаэл, но потом его пристрелили. Сколько его уже нет — лет десять? — Перчик помрачнел. — Что тебе надо? Хочешь продать мне диван?

Карни не стал повторять прошлых ошибок. Он выложил Перчику всё как есть — от дружбы Фредди с Лайнусом и его богатой семьи до прерванного ограбления и всего, что случилось потом. Старый вор знал и про «Терезу», и про дело Дьюка — никто не был осведомлен о другой жизни Карни так, как Перчик. Так почему бы не рассказать ему все начистоту?

Карни закончил. Перчик почесал шею, задумчиво уставился в потолок.