Кэмпион встрепенулся:

– А как вы провели вечер?

– Я-то? – Дядя Уильям рассмеялся. – Со мной все в порядке. И нечего говорить как полицейский. Я ее после обеда даже не видел. Свидетель из меня негодный. Сидел в музыкальной комнате, слушал Мерсера. Я не против его бренчания, если только без слов. А вот когда певцы мямлят о своих дурацких чувствах, мне становится неприятно.

Кэмпион приподнялся на локте:

– А до какого времени вы слушали Мерсера?

– Пока Линда не пришла – белая, словно привидение, и не сказала, что случилось.

– Ясно. А где был Конрад?

– Этот недомерок? – пренебрежительно усмехнулся дядя Уильям. – По его словам, он оставил мисс Пай у озера и пошел к себе. А спальня у него прямо над музыкальной комнатой. Лежал с открытым окном и слушал игру Мерсера, по крайней мере, так говорит. – Дядя Уильям перевернулся и закутался в одеяло. – Не хочу показаться грубым, но, будь я женщиной, уже при одном виде этого типа захотел бы перерезать себе глотку.

Сьютейн лежал спиной кверху на покрытом войлоком столе и нежился в лучах ультрафиолетовой лампы, вокруг которой, словно вокруг священного огня, суетилась мисс Финбро. Опершись на локти, он повернул голову к собравшимся в комнате, но смотрел на них угрюмо и отрешенно.

Комната была большая и очень светлая. Летний ветерок лениво колыхал цветастые хлопковые занавески. Зеленые кроны деревьев за окном отливали золотом. По бескрайнему небу плыли пушинки облачков.

Дядя Уильям, слегка смущенный такой не совсем обычной утренней аудиенцией, примостился на подоконнике, а рядом с ним устроился Кэмпион. Носок Петри развалился в большом плетеном кресле. Глаза его из-за недосыпания казались бессмысленными, но он старался не отводить взгляда от Сьютейна. Мерсер тоже сидел в кресле, сложив на коленях руки, с очень скучающим видом.

Кроме них, в комнате был Бенни Конрад. Одетый в свитер и шорты, он лежал на полу, поочередно поднимая ноги. Какое-то время в комнате царило молчание и слышалось только его дыхание: на раз-два-три – вдох, на четыре – выдох, и конца этому не виделось. Его молодое недовольное лицо покраснело от натуги, к влажному лбу прилипла прядь волос, гладкая и волнистая, как у девушки.

– Горячо, – пожаловался Сьютейн, и мисс Финбро красной рукой потрогала его кожу.

– Уже почти все, – успокаивающе пробормотала она. – Сейчас перейдем к ногам. Еще две минуты.

– Значит, дознание сегодня в два, – сказал Носок. – Получается, твое, Джимми, участие в репетиции «Через край» отпадает, и тут ничего не поделаешь. Пусть порепетируют с хором. Как тебе вчера Мэйзи?

Сьютейн нахмурился. Мисс Финбро выключила лампу и, словно маленькими стальными молоточками, пробежалась пальцами по его пояснице.

– Да нормально, нормально, – без энтузиазма пробормотал он.

– По-моему, она была ужасна, – живо заметил Конрад, продолжая поднимать-опускать ноги.

Носок одарил его долгим задумчивым взглядом.

– Конрад-Утешитель, – серьезно сказал он. – Подходит тебе. Прими это прозвище. Что-то в тебе есть пуританское, правда, Конни?

– Вот уж не знаю, – беззаботно бросил тот, но вид у него был не слишком довольный, как у девушки, которая не поняла – то ли ей сделали комплимент, то ли обидели.

Он продолжал упражняться.

– Значит, газетчики настроены к нам доброжелательно? – спросил Сьютейн, забыв, что уже раза три об этом спрашивал.

– Такие же, как всегда, чтоб им провалиться. – Носок простер длинные, неожиданно изящные руки. – Любопытствуют, конечно, больше обычного. Удивительное дело, – добавил он с нарочитым простодушием, – бóльшую часть жизни я занят тем, что стараюсь привлечь к тебе их внимание, а последние несколько месяцев – наоборот.

Сьютейн позволил себе слегка улыбнуться.

– Да, это палка о двух концах, – согласился он и опустил голову на руку, потому что мисс Финбро взялась за его воротниковую зону, но тут же вдруг поднялся, отстраняясь от ее энергичных пальцев. – А я ведь добыл приглашение. Вчера вечером. Совсем забыл. Оно у меня в кармане пиджака. Носок, приятель, если тебе не трудно, – в соседней комнате.

Носок встал, скорчив недовольную мину.

– Нечего было и ездить, – сказал он. – Теперь все это не так уж важно. А у кого ты взял?

– У советника Бейнса с Мертон-роуд. – И Сьютейн передразнил своего гостя: – «Ах, я так рад сделать одолжение! Ну конечно-конечно. Просто счастлив! Любая бумажка, которая попадает ко мне в дом, там и хранится. Подождите секундочку, я сейчас найду. Да, здесь и прямо в конверте. Ну надо же, надо же, вот удача! Какой приятный вечер! У вас такой прекрасный дом! Могу я вас попросить поговорить с моей супругой? Она как раз переодевается».

Пародия получилась безупречная, яркая и безжалостная. Перед глазами зрителей словно предстал сам советник. Они почти видели, как шевелятся у него усы при разговоре.

Рассмеялись все, кроме Конрада, который чопорно заявил, что вульгарность его угнетает.

Вернулся Носок с приглашением, и Сьютейн присоединился к остальным, которые столпились вокруг агента. Кэмпион мельком заметил выражение лица мисс Финбро. Она была в ярости: голубые глаза прищурены, губы сжаты. Сьютейн не обращал на нее внимания.

– Взгляните, Кэмпион, – позвал он. – Вам это о чем-нибудь говорит?

Молодой человек в очках в толстой оправе скептически посмотрел на протянутое ему приглашение. Ни карточка, ни конверт ничем особенным не отличались: изготовлены из бумаги с непонятным названием «верже» и продаются в любой канцелярской лавке. Имена были проставлены от руки зелеными чернилами, а почерк представлял собой отличный образец стандарта рукописных букв, коему обучали в школах несколько лет назад. Округлый, плавный и удивительно безликий. Напечатанные слова «Ждем вашего ответа» писавший зачеркнул, а штемпель на конверте был хорошо знаком, но подсказок не давал: «Центральный Лондонский почтамт».

– Боюсь, нам придется искать только по почерку, – сдался наконец Кэмпион. – Странно, но писавший, кажется, не пытался его изменить. Никто, конечно, его не узнаёт?

– Мне он незнаком, – решительно заявил Носок. – Есть несколько человек, которые пишут похоже, но не так же.

– Это женщина. – Конрад хихикнул. – Одна из ваших прекрасных дам, Сьютейн, на вас обиделась.

Джимми некоторое время холодно на него взирал, и Конрад, раскрасневшийся и угрюмый, возобновил свою гимнастику.

Носок продолжал разглядывать карточку.

– Зеленые чернила и вправду наводят на мысль о женщине, не знаю почему, – признал он. – И вообще, подобные выходки, скорее, в женском духе. Джеймс, знаешь кого-нибудь с таким почерком?

Сьютейн, на котором ничего не было, кроме небольшого полотенца, ухитрялся сохранять достоинство.

– Если бы знал, я бы с ней поговорил, – сухо отозвался он.

– Будь она жива, – брякнул Конрад.

Казалось, эти слова слетели у него с языка совершенно случайно. Даже не договорив, он побледнел от испуга и возобновил гимнастику с удвоенным усердием.

– Ты, черт побери, о чем? – Носок в гневе повернулся к нему. – Хлоя писала как курица лапой, ты знаешь это не хуже меня. Ты чего добиваешься?

Конрад не ответил. К нему вернулся румянец. Он словно оглох и только поднимал-опускал ноги.

– Ты видел ее почерк? – не унимался Носок.

– Да я, может, и не про Хлою вовсе говорил, – пробормотал Конрад, не глядя на хозяина.

– А про кого тогда?! – Носок чуть ли не кричал. – Сядь, хватит дергаться. Сядь, черт бы тебя побрал!

Стройная фигура медленно и изящно поднялась и села, раскинув ноги. Вид у Конрада был смиренный и слегка обиженный. Держался он скромно и с достоинством, что в таких обстоятельствах просто бесило.

– Ты на что намекаешь?

– Я ни на что не намекал. – Конрад заерзал. – Не такой я человек. Давай я лучше продолжу, Петри. Мне нужно заниматься.

– Нужно заниматься! – передразнил его Носок. – Послушай, Конни, о чем ты думал, когда предположил, что женщина, разославшая приглашения, возможно, мертва?