Проходя мимо «Ночных птиц», Карни заглянул внутрь — не сидит ли Фредди за стойкой, не травит ли байки. Но Фредди не было.

Сынок тянул Карни за уши, а он мысленно подсчитывал, во что ему обошлась эта история. Пять сотен Дьюку списываем в накладные расходы вместе с прочими конвертами. Он отстегнул Перчику, мисс Лоре, Зиппо. Томми Губа и машина. Прибавить к этому комиссионные Рыжему: если бы Карни был в магазине, их не пришлось бы платить. Возможно ли как-то по внутренним подсчетам — пусть и не настоящим ведомостям — списать расходы на это дело как торговые издержки?

Даже поверхностная проверка показала б его грехи. Но если не брать в расчет фингал, Карни получил удовольствие.

Дом № 547 по Риверсайд-драйв смотрел на парк; в этой части улицы обычно бывало тихо. До переезда сюда семейство Карни понятия не имело, как плохо, оказывается, спало из-за надземки. Но осознать это, как в случае со многими другими вещами в городе — с шумом машин внизу, скандальными соседями сверху, темным тротуаром от угла улицы до подъезда, — оказалось возможным, лишь когда поездов не стало. В этом смысле они были как неприятная мысль или неприятное воспоминание, настырный тычок, несмолкающий шепот. Весною на крыше их нового дома голуби выводили птенцов, и едва ли не каждое утро Карни просыпались от мощного воркования, но это уж точно лучше, чем поезда надземки, новая жизнь лучше, чем скрежет металла.

Они жили в квартире на третьем этаже напротив северной стороны невысокого холма, на который воткнули гробницу Гранта. Вместо реки Гудзон из их окон большую часть года были видны брызги дубовых листьев, а в остальное время — поросший кустарником бурый склон.

— Это называется сезонный вид, — заметила Альма.

Она дулась с той самой минуты, как Джон отказался «обнять бабушку». В целом Джон уступал незаслуженным притязаниям взрослых на его расположение, и Карни считал это признаком доброго нрава.

— Зимой этих зеленых листьев не будет, — сказал Лиланд.

— Да, — подтвердил Карни. — Так с деревьями и бывает.

Он прочел про себя коротенькую молитву, чтобы с кухни скорее вернулась Элизабет с печеньем. Карни спросил тестя и тещу, хорошо ли им в Парк-Вест-Виллидж, жилом комплексе близ Коламбус, куда они переехали.

— Нам очень нравится, — сказала Альма. — Там скоро открывается супермаркет «Гристидиз».

Это была их третья квартира с тех пор, как они продали дом. Из первой они уехали, потому что, едва поменялась погода, их квартал превратился в наркобазар. Въехали они снежным днем, все вокруг казалось достаточно сонным.

Вторая квартира была в симпатичном и чистом многоквартирном доме на Амстердам-авеню. В соседней жил судья, в конце коридора пастор. Полгода спустя Джонсов начал тревожить странный запах. Они решили, что где-то в стене сдохла мышь. Но когда с потолка закапала бурая жижа, они ринулись к управляющему, и тот оперативно выяснил, что это разлагаются останки соседа сверху. Подобные беспрепятственные протечки сквозь не соответствующие техническим условиям полы намекали на более серьезные конструкторские недочеты здания, с этим все согласились. Джонсы перебрались в отель «Тереза» и в конце концов осели в Парк-Вест-Виллидж. Что же до покойного соседа сверху, то родню и друзей он давно разогнал, и в одно заурядное воскресенье его похоронили за счет города на кладбище для бездомных на острове Харт.

В последнее время многие переезжали, перебирались на новое место. Лиланд перенес офис своей фирмы с Бродвея и Сто четырнадцатой в помещение подешевле на Сто двадцать пятой. Карни с Элизабет наконец воспользовались средствами, отложенными на жилье, и поселились возле реки и бульвара вдохновенных мечтаний Карни. В доме, помимо квартир, были различные учреждения и магазины, сюда переехало много чернокожих семейств с детьми. У Элизабет уже появились две подруги. Прежде состав жильцов здесь почти не менялся, и квартиры были в хорошем состоянии. Общие помещения ухоженные и светлые. В подвале постирочная с новенькими машинами «Вестингауз»; в доме действовала инициативная группа жильцов, ну и парк, разумеется, рядом.

Мебельный магазин оставался, где был, якорем на углу Сто двадцать пятой и Морнингсайд, и по-прежнему процветал как в делах законных, так и не очень.

В новой просторной гостиной детям было где порезвиться. На роскошном марокканском ковре с густым ворсом Мэй листала комиксы о Богатеньком Ричи и рассеянно мурлыкала себе под нос что-то в стиле ритм-энд-блюз из песен компании звукозаписи «Мотаун», а Джон пластмассовым бронтозавром нападал на флотилию игрушечных кораблей. В этом году Карни выбрал для дома «Арджент»: раскладной диван с рамой из твердой древесины камерной сушки и cине-зеленой обивкой из ткани производства компании «Геркулес». Карни сидел на диване, скрестив ноги в лодыжках, смотрел на комнату, на зелень за окном, и нехотя позволял себе радоваться. Тесть и теща трещали без умолку, и чтобы успокоиться, Карни потер пальцами твидовую подушку.

Наконец пришла Элизабет с печеньем. Кухня в новой квартире была уютнее прежней, окно смотрело на батальон гарлемских крыш, а не в закрытую вентиляционную шахту. Мэри поделилась с ними рецептами, и этот, видимо, тоже ее, до того соблазнителен аромат. Элизабет улыбнулась Карни в благодарность за долготерпение.

Дети вскочили и бросились к печенью, чтобы первыми выбрать лучшее.

— Это у него со Всемирной выставки? — спросил Лиланд.

Динозаврик.

Да, ответил Карни. В прошлом году в мае они ездили на метро во Флашинг посмотреть на выставку. «Это и есть Куинс, ребята». Рекламисты так ее расхвалили, что посетители не могли не разочароваться, и авторы заметок на редакционных полосах газет ломали руки — «и все это на деньги города», — но вообще затея удалась на славу. Мэй и Джон много лет спустя вспоминали о выставке и понимали, что стали свидетелями выдающегося события. В павильоне «Диноленд» корпорация «Синклер ойл» раздавала пластмассовых бронтозавриков, как у них на логотипе. Перед сном Джон клал его под подушку.

— И все равно нам хотелось бы их свозить, — сказал Лиланд. — Макс и Джуди говорили, «Футурама» — это что-то с чем-то.

Мэй и Джон завопили от радости. Выставка слишком большая, и на ней столько всего, что за один раз не обойдешь. Внуки служили Альме и Лиланду предлогом для общения с простолюдинами.

— Вот и славно, — ответил Карни.

— Если ее еще не разграбили, — добавила Альма.

— Мам, ну вряд ли они задавались целью сжечь Всемирную выставку, — сказала Элизабет.

— Выставку сожгли? А почему? — спросил Джон.

— Кто знает, на что они способны, эти студенты-активисты, — заметила Альма.

— То есть теперь ты протесты не одобряешь? — удивилась Элизабет. — И это после всего, чего удалось добиться «Всадникам свободы»?

— Я не против студентов, — вставил Лиланд, — я против примкнувших к ним лодырей. Ты видела, во что они превратили супермаркет на Восьмой, рядом с АМЕ, приходом методистской церкви? — Аскотский его галстук всегда был смешон, а из-за июльской жары выглядел жалкой нелепостью. Лиланд отдувался, потягивая лимонад. — Его разграбили весь, подчистую, как стервятники, а на следующий день подожгли. Разве можно так поступать с магазином в своем же районе?

— Разве можно, как тот полицейский, хладнокровно убивать пятнадцатилетних мальчишек?

— Говорят, у мальчишки был нож, — пояснила Альма.

— Говорят, нож нашли на следующий день, и ты им веришь.

— Копы, — произнес Карни.

— Я хочу еще раз сходить в «Это маленький мир», — сказала Мэй, и Элизабет сменила тему.

Беспорядки улеглись. Когда они начались, стояла жара, тридцать три градуса по Цельсию, и страсти разгорелись быстро. Пролившийся в среду дождь положил конец демонстрациям и смуте в Гарлеме; на следующий вечер прекратились бесчинства и в Бедфорд-Стайвесант. Все боялись, что очередное происшествие или стычка — кто бы ни начал, полиция или протестующие, — спровоцирует новые возмущения. Вот почему — из-за этой новой вспышки — о беспорядках говорили как о плохой погоде. Вроде бы развиднелось, но поверни голову — и тучи тут как тут.