— У твоего брата, похоже, все хорошо.

— Так всегда и бывает.

Перчик вышел в торговый зал.

— Постойте, — окликнул Карни. — А с ним мне что делать?

Перчик зевнул.

— У тебя есть пикап, так? Ты сын Майка Карни. Сам сообразишь.

Карни прислонился к косяку кабинетной двери; Перчик закрыл за собой дверь магазина и направился к реке. Навстречу мимо витрины шагали с шутками и улюлюканьем два молодых человека.

Ночь шла своим путем. Физика.

Отцов пикап пришелся как нельзя более кстати. К рассвету Карни по местной традиции закопал труп в парке Маунт-Моррис. Судя по тому, что писали газеты о парке, Карни думал, там будет очередь. Но избавиться от трупа оказалось проще, чем он полагал, — по крайней мере, так он заявил Фредди, когда тот вернулся, отдохнув в Виллидж. Карни едва не заметили двое, совокуплявшиеся под березой, — потаскуха и неопределенных лет мужчина в воротничке священника — судя по тому, как он ругался на луну, никакой не слуга Божий. Вдобавок Карни лишился денег, которые мог бы выручить за марокканский ковер (он завернул в него труп), и все же так было проще. Если за последние дни он что и понял, так то, что здравый смысл и деятельная натура — великое благо в криминальных делах. И еще — что в ночную пору люди за личными призраками не замечают других людей. Карни замыл кровь в кабинете. Улегся в кровать рядом с Мэй и Элизабет. И сразу же отключился.

Слушая рассказ об этой субботней ночи, Фредди только вздыхал и качал головой. Вид у него был голодный.

— В ковре? — наконец спросил он.

Жара спала, и дело пошло на лад. Клиенты вернулись, и Карни с Рыжим неплохо поторговали. Некоторые из клиентов покупали у них и прежде. Если продаешь качественные товары, люди к тебе непременно вернутся. В четверг обрели хозяев один за другим два «Силверстоуна». И непременно придут другие, заверил его Ароновиц.

Элизабет больше в обмороки не падала, а если мать ей и рассказала о ссоре с Карни, Элизабет не подавала виду. Но счет за это ему еще точно предъявят.

Примерно месяц спустя Карни прислали посылку. Почуяв неладное, он закрылся в кабинете и опустил жалюзи на окне в торговый зал. В коробке лежало колье мисс Люсинды Коул, завернутое в газету, как рыба. Рубин сверкал, точно глаз злобного ящера. Записка детским почерком Перчика сообщала: «Можешь поделить его с братом». Карни не стал. Он выждал, пока шумиха уляжется, а через год продал колье Буксбауму. Вырученные деньги отложил на квартиру. «Пусть порой я сижу без гроша, зато не пошел по кривой дорожке», — сказал он себе, хоть и вынужден был признать, что, пожалуй, все же пошел.

Пятьсот долларов, единовременно. Чем хороши взятки и подкупы — их платишь единовременно. Детектив Мансон каждую неделю наведывался за своим конвертом, Делрой с Воттакенным приходили по пятницам за деньгами для Чинка Монтегю — Карни даже считать боялся, сколько передал этим жуликам за последние два года. Издержки производства. Плата за то, чтобы вести бизнес, такая же, как аренда, страховка и отчисления телекомпании «Ма Белл». Если вдуматься, то и пять сотен Дьюку — просто-напросто инвестиция.

— Это потом окупится. — Именно так Пирс, юрист, уговаривал Карни вступить в клуб «Дюма», заметив, как тот реагирует на это название. Во взгляде Карни читалось отвращение и презрение.

— Я не того цвета, — возразил он.

— Теперь не все так плохо, — с ухмылкой заверил Пирс. — Посмотри на меня.

Пирс и правда был потемнее прочих ягод с этого поля. И, уж конечно, не настолько чопорный и самодовольный, как, например, Лиланд Джонс.

— Это твой тесть?

— Да, — ответил Карни.

— Извини, брат.

Они познакомились на первом собрании гарлемской Ассоциации малого бизнеса, в подвале храма Африканской методистской епископальной церкви Сиона на Сент-Николас-авеню. Терранс Пирс пришел, чтобы дать им бесплатную юридическую консультацию. «Чтобы мы встали на ноги, встать на ноги должен каждый из нас, верно?»

Карни сидел в первом ряду, как когда-то в студенчестве. Пирс на пять минут опоздал и занял единственное свободное место — рядом с Карни. Выступающим не аплодировал — стряхивал пепел с сигареты «Честерфилд» на серебряный портсигар с монограммой. Высокий, с волнистыми черными волосами, придававшими его чертам нечто орлиное. Дорогой серый костюм в серебряную полоску; Карни давно подумывал обновить гардероб и позже спросил Пирса, какой портной ему шьет.

Между планами и призывами гарлемских коммерсантов, владельцев ресторанов, районных политиков Пирс и Карни разговорились. На трибуну поднялся Хэнк Диггз, президент «Помадной компании Диггза» и автор слогана «НавеДИГГЗ лоск!».

— Здесь собралось столько блестящих умов, — произнес он, — что можно осветить Таймс-сквер!

Он говорил медленно, раскатистым голосом, наводившим на мысли о том, что сам Диггз умом не блещет, — следовательно, и доверия его выступление не вызывало. Впрочем, волосы его выглядели великолепно. Ко всему, что касалось групп, в особенности групп и результатов, Карни относился довольно цинично, но Элизабет настояла, чтобы он сходил на собрание. Завязать новые знакомства не помешает, втолковывала она. Даже если ничего не получится, пусть люди своими глазами увидят того, чья фамилия красуется на вывеске. Буквы на новой вывеске, за которую он недавно заплатил, чуть клонились, как взлетающий самолет.

Ближе к концу к ним заглянул сам Адам Клейтон Пауэлл-младший — поприветствовать собравшихся. Величественный, щеголеватый. Карни восхищался его кипучей энергией: в конце концов в честь Пауэлла назовут улицу, вот увидите.

— Для Гарлема настала новая эра, — сказал конгрессмен. — Президент Кеннеди в Вашингтоне пообещал нам новые рубежи — так почему бы нам не покорять новые рубежи в собственном дворе, на улицах Гарлема, рубежи, каких не видывал свет?

Об этом же он говорил и на прошлой неделе на открытии супермаркета на Девятой. Карни читал об этом в «Гарлемской газете». Материализовался помощник, что-то шепнул Пауэллу на ухо, и тот оставил коммерсантов готовить экономическую революцию.

После третьего собрания ассоциация развалилась — казначей завел шашни с женой вице-президента, — но Карни с Пирсом и дальше обедали вместе в «Чок Фулл о’Натс». Они стали первыми в своей семье, кто получил высшее образование, — правда, отец Пирса был добропорядочный гражданин, трудился на конвейере (а не ставил на конвейер аферы), сорок лет гнул спину на пивзаводе компании «Анхойзер-Буш» в Ньюарке. Пирс учился усердно, получил стипендию Нью-Йоркского университета, окончил его с отличием и поступил в Школу права университета Сент-Джонс. «Хотел стать чернокожим Кларенсом Дэрроу», — пояснил Пирс, пожав плечами.

Его взял на работу Франклин Д. Шепард, колоритный юрист из Гарлема. «Едва я туда попал, вцепился в свое место как клещ!» Шепард любил видеть свое имя в газетах; оказалось, у паренька из Ньюарка склонность к делам по гражданским правам — из тех, которые попадают в заголовки. Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения приглашала Пирса вести крестовые походы против дискриминации в вопросах социального жилья, кредитов, охвата рабочих мест профсоюзами. Он отстаивал интересы дома номер шесть по Дикман-стрит в иске против Нью-Йорка — ржавая вода в трубах, серые крысы в подъездах — и проиграл злополучное дело Сэмюэла Паркера, связанное с полицейским произволом, хотя, конечно, «все равно хорошая реклама». К 1958 году, когда мэр Вагнер объявил о принятии закона по борьбе с предубеждениями в решении жилищных вопросов и создании Комиссии по межгрупповым отношениям, щегольские наряды и ледяная улыбка Пирса примелькались в газетах наряду с фотографиями лидеров ассоциации.

Выговор у Пирса был безупречный, хоть сейчас ведущим на радио. За яблочным пирогом он вспоминал, как в старших классах учитель английского просветил его о существовании уроков ораторского искусства. «„Если хочешь чего-то добиться, надо говорить правильно, — сказал он мне. — А не как шпана из Ньюарка“. Можно подумать, в Ньюарке говорят на каком-то другом языке. Но я понял, что он имел в виду».