Вставал вопрос: как Прайам угодил в тенета правосудия? Он не был двоеженцем. И вообще он ничего не сделал. Ровно ничего. Он даже судебному приставу ложных сведений не давал. И доктор Кашмор не мог пролить свет на происшествие, потому что доктор Кашмор умер. Жене и дочкам удалось-таки его доканать. Судья намекал, что высокодуховный гнев епископа и капитула настигнет Прайама Фарла; но звучало это несколько туманно и не доходчиво для профанного уха.

Короче говоря, ужасно непонятная история. И ради национального спокойствия, национального достоинства, национальной гордости, в конце концов, через несколько дней пришлось ее замять. И когда газеты объявили, что, по желанию Прайама, музей Фарла будет завершен постройкой и по всей форме передан нации, нация согласилась принять это возмещение морального ущерба и отправилась на отдых к морю.

На этом Элис настояла, а потому, перед последним расставанием с Англией, они туда отправились, и Прайам делал вид, будто всего лишь потакает Элис; на самом деле мрачное любопытство его толкало в том же направлении. Поехали автобусом, через весь Патни, до самого до Уэлам-Грин, а там пересели на другой автобус и, мимо Челси, мимо магазина военных и морских товаров, мимо отеля «Виндзор», проехали к самому Вестминстерскому аббатству. И после блеска октябрьского дня исчезли в прозрачном сумраке Валгаллы. Элис в первый раз увидела Валгаллу, хотя, конечно, слыхать-то про это дело она слыхала. Когда-то она ходила в Музей мадам Тюссо, и в Тауэр ходила, а в такую даль как-то все недосуг было добираться. И впечатление оказалось очень сильное. Служка им указал на неф; и они постеснялись просить более подробных объяснений. Духу не было спрашивать про это. Прайам слова не мог из себя выдавить. С ним бывало: заскочит что-то в горле, и рот открыть боишься, будто из него душа вылетит и невозвратно упорхнет. И Прайам ну никак не мог это найти. Кроме устрашающего надгробия Ньютона, неф был гол, как новорожденный. Но Прайам же прекрасно помнил, что его похоронили в нефе – и всего-то три года тому назад! Поразительно, правда, чего только ни происходит за три года? И он твердо знал: ничего тут не удаляли, потому что еще накануне «Дейли рекорд» спрашивала от имени возмущенной публики, неужели епископ и капитул полагают, что три месяца – срок недостаточный для исправления капитальнейшей ошибки по части похорон? Прайам был подавлен; он вообще был подавлен, собственно, после суда. Быть может, это гнев епископа с капитулом на него давил. Радостный трепет уже не пронимал его при виде, скажем, простой уличной сценки. А теперь еще этот гроб куда-то запропастился! И Прайам совсем уж приуныл.

Но вот, озираясь, раскрыв глаза, а еще больше рот, Элис вдруг вскрикнула:

– Ой, что это?

Она углядела надпись, выбитую на одной из каменных плит, составляющих весь пол собора. Оба наклонились. «Прайам Фарл» – гласил красивый шрифт, и были еще даты рождения и смерти. И все. Рядом, на соседних плитах, проступали другие славные имена. Такая строгость обозначения мест вечного покоя понравилась Прайаму, он вдруг почувствовал гордость самим собой и этой смешной Англией, которую, сами не зная почему, мы все так любим. Мрак его рассеялся. И знаете, какая мысль вдруг хлынула от сердца к голове Прайама? «О господи! Да я теперь буду писать картины еще лучше прежнего!» И жажда снова начать работу вдруг на него напала. Даже слезы навернулись на глаза.

– А мне нравится! – шепнула Элис, разглядывая плиту. – По-моему, красиво.

Ну, а он сказал, ведь так он правда думал, потому что ему снова захотелось жить, до дрожи захотелось жить:

– Как хорошо, что меня там нет.

И они друг другу улыбнулись, и руки их непроизвольно встретились.

Несколько дней спустя епископ и капитул, подстегнутые жаркими укорами «Дейли рекорд», подправили плиты Валгаллы, под покровом ночи перенеся бренные останки бессмертного организма, известного как Генри Лик, на другое место.

Несколько дней спустя Северо-Германский пароход компании Ллойда вышел из Саутгемптона в сторону Алжира, среди прочих пассажиров унося Прайама и Элис. Стояла звездная, ветреная ночь, и белый кипень, вихрясь с кормы, тропой бежал к отодвигающейся Англии. Прайаму полюбились склоны Патни, широкая река под ними; но, покидая Англию, он, по-моему, не слишком тосковал. Пребывание в нашей стране не венчало его блеском. Он был не создан для светской жизни, не умел произвести впечатление, покрасоваться, и вовсе не выказывал благоразумия на важных поворотах своей судьбы. Он не умел красиво говорить, ни как-то уж особенно читать, ни выражать себя в выверенных поступках. Он умел выражать себя только на кончике кисти. Он только умел писать дивной прелести картины. И это в нем было главное. Во всем второстепенном он порой бывал даже и глуп. Но никогда он не бывал глуп на холсте. Тут он высказывался весь, высказывался в совершенстве для тех, кто умел его понять, для тех, кто умеет его понять, для тех, кто будет понимать его еще пятьсот лет. Так зачем же требовать от него еще чего-то? Зачем же в нем разочаровываться? Не требуем ведь мы от канатоходца, чтоб он играл прекрасно на бильярде. Вот вы, вы, зерцало благоразумия, вы-то, уж конечно, не совершали бы тех ляпов, не оступались бы, не обмишуривались, как Прайам; зато, понимаете ли, кой в чем в другом он был великолепен, прошу прощения, не вам чета.

А пароход спешил по белой удлиняющейся тропе, все прочь от Англии, и один вопрос время от времени всплывал в голове Прайама:

«Интересно, что они в следующий раз насчет меня придумают?»

Только не воображайте, будто бы они с Элис смотрели неотрывно на наш необычайный остров. Нет! Ничего подобного не происходило, и на то были у обоих у них свои причины. Лишь в минуты сравнительного покоя, всегда сменяющие вспышку, Прайам тихо размышлял, и видел собственные ограничения, и думал радостно о тех годах, какие расстилались перед ним, посвященные единственно тому, что так умел он делать, в сладостном изгнании с очаровательницей Элис.

– Слушаю, сэр?

Жюль, легендарный метрдотель «Гранд Вавилона», церемонно склонился перед энергичным мужчиной средних лет, когда тот стремительно вошел в курительную комнату и сел в плетеное кресло в углу возле зимнего сада.

Было без четверти восемь особенно душного июньского вечера, и в «Гранд Вавилоне» готовились подавать ужин. Мужчины самых разных комплекций, возрастов и национальностей, но каждый в безукоризненном вечернем наряде, рассеялись по просторному, залитому мягким светом помещению. Из зимнего сада доносился слабый аромат цветов и журчание фонтана. Направляемые Жюлем официанты тихо ступали по толстым восточным коврам, держа подносы с ловкостью жонглеров, принимали и разносили заказы с преисполненным важности видом, секрет которого известен лишь действительно первоклассному персоналу.

Здесь царила атмосфера покоя и безмятежности, свойственная отелю «Гранд Вавилон». Казалось, ничто не способно омрачить умиротворенное аристократическое однообразие бытия в этом идеально работающем заведении. Однако чуть позже вечером случился большой переполох, подобного которому в отеле «Гранд Вавилон» еще не бывало.

– Слушаю, сэр? – повторил Жюль, на сей раз с едва уловимой ноткой величественного неодобрения в голосе. Он не привык обращаться к посетителю дважды.

– О! – воскликнул энергичный мужчина средних лет и наконец поднял голову.

Прекрасный в своем неведении, что перед ним сам великий Жюль, посетитель позволил себе озорно блеснуть серыми глазами, заметив выражение лица метрдотеля.

– Принесите мне «Поцелуй ангела».

– Прошу прощения, сэр?

– Принесите мне «Поцелуй ангела» и побыстрее, будьте любезны.

– Если это американский напиток, боюсь, мы такого не держим, сэр, – отчетливо ледяным тоном проговорил Жюль, и несколько мужчин встревоженно обернулись, словно протестуя против малейшей угрозы их покою.