Эббершоу принялся нетерпеливо озираться в поисках двери и увидел ее возле камина, в стене напротив.

Дверь была маленькой, обитой железом, на массивных петлях и очень тяжелой.

Джордж осторожно попробовал отворить ее и, к своему облегчению, обнаружил, что она не заперта. «Значит, они уже знают, что Кэмпион сбежал», – подумал он и пошел вперед, пригибаясь. Ему не хотелось, чтобы его поймали, прежде чем он доберется до Долиша.

Он вышел к небольшой каменной площадке, где обнаружились еще две одинаковые двери. Практически у самых ног вилась крутая лестница.

Эббершоу внимательно прислушался, но не услышал ни звука. Он предположил, что пыточная Долиша на другом этаже, и очень тихо спустился по лестнице, прижимаясь к стене. За первым же поворотом раздался звук, заставивший его напрячься и затаить дыхание, – приглушенный гул голосов где-то совсем близко. Джордж нетерпеливо пошел дальше, изо всех сил напрягая слух, чтобы разобрать хотя бы слово.

Лестница резко заканчивалась перед маленькой дубовой дверью; справа от нее был узкий проход, который вел в темноту.

Сквозь дверь Джордж отчетливо услышал грозный громкий голос с немецким акцентом.

Эббершоу глубоко вздохнул, нажал на ручку и осторожно толкнул дверь. Та открылась без единого звука благодаря хорошо смазанным петлям. Переступив порог, он ожидал оказаться в спальне полковника, но, к своему удивлению, попал в помещение, похожее на просторный шкаф. Здесь было мучительно жарко. Эббершоу явно угодил в убежище, вроде тех, что в древности часто делали за задними стенками каминов. Несомненно, такой же тайник поглотил и Кэмпиона, когда тот исчез прямо с коврика у камина в гостиной. Возможно, секретный проход, в котором оказался Эббершоу, вел прямо в огромные, мрачные апартаменты.

С того места, где он стоял, Джорджу был слышен каждый звук снаружи.

Вдруг совсем рядом взревел разгневанный голос Долиша:

– Говори! Что ты знаешь? Все говори… Все говори. Ничего не скрывай. – Немец потерял терпение и, кажется, повернулся к еще одному присутствовавшему в комнате человеку. – Пусть прекратит рыдать и начнет говорить.

Раздался тихий, резкий, безошибочно узнаваемый звук, и Мегги вскрикнула. Перед глазами Эббершоу пронеслась вспышка ослепительной ярости, и он налег на ближайшую к нему деревянную панель. Та поддалась, и Эббершоу вылетел, подобно ручной гранате, в самый разгар допроса.

Когда Эббершоу поднялся, он обнаружил, что вопреки ожиданиям находится вовсе не в покоях полковника Кумба, а в комнате поменьше и поскромнее, и там было полно книг. Очевидно, это был кабинет или библиотека.

За тяжелым дубовым столом сидел Долиш со своим обычным, застывшим как маска лицом. Массивные руки немца лежали на ворохе документов. Перед ним стоял Джесси Гидеон и смотрел на сидевшую на стуле Мегги. Над ней склонился мужчина, которого Эббершоу прежде не видел.

Мегги плакала, но, несмотря на явно охвативший ее ужас, в миндалевидных карих глазах еще виднелись остатки мужества, и держалась она превосходно.

От внезапного появления Эббершоу все опешили, и он успел встать, прежде чем Долиш заговорил.

Тусклые, ничего не выражающие глаза немца остановились на его лице.

– Вы, – сказал он на своем удивительно высокопарном английском. – Каков глупец. Поскольку вы явились раньше времени, можете остаться. Садитесь.

Эббершоу уставился на него, так что Долиш резко повторил последнее слово, и мускулом не пошевелив. Он был неподвижнее скульптуры.

Эббершоу остался на месте. Джордж стоял столбом, свирепея все больше: огненно-рыжие волосы торчали во все стороны, круглое лицо побледнело и застыло.

– Я требую, чтобы меня выслушали, – произнес он. – Вы должны прекратить терроризировать женщин. Какой от этого толк? Неужто вы узнали что-нибудь полезное, мучая эту особу? – Его голос презрительно повысился. – Конечно нет. Вы выставляете себя дураками.

Немец смотрел на него пристально, не мигая, ни один мускул у него на лице не дрогнул.

– Гидеон, – произнес он, – скажи, кто этот рыжий дурень, которому так нравится слушать свой собственный голос?

Седовласый Гидеон подобострастно юркнул вперед и замер возле стола, его землистое лицо и блестящие глаза казались премерзкими.

– Перед вами Джордж Эббершоу. – Он сопровождал свои слова грациозными порхающими жестами. – Доктор медицины, патологоанатом, специалист по телесным ранениям и большой знаток их причин. В этом качестве он нередко консультирует Скотленд-Ярд. С Уайеттом Петри они дружны со времен студенчества, так что нет оснований полагать, что доктор Эббершоу приехал сюда со скрытыми мотивами.

Немец продолжал пристально изучать Эббершоу.

– Не детектив, ja?

– Нет, – уверенно сказал Гидеон. – Очевидно, что нет. Английские детективы – особая порода. Их легко распознать с первого взгляда. Если вы хоть раз имели дело с английской полицией, сразу поймете, что доктор Эббершоу не имеет к ним ни малейшего отношения.

Немец хмыкнул и обратился к Эббершоу:

– Итак, передо мной самый заурядный молодой упрямец, который, как и его приятели внизу, тешит себя мыслью, что здесь намеренно устроили мелодраму, где ему уготована возможность предстать в образе героя перед глазами восхищенных дам. В этом старинном особняке легко поддаться подобным настроениям, но я не из вашей труппы и вовсе не играю. – Он прервался, и Эббершоу заметил, как выражение лица Долиша неуловимо поменялось. – Мне нет дела, что вы рыскаете по кельям и устраиваете на меня засады в шкафах; облазьте хоть весь особняк, друг мой, бродите по заброшенным галереям, тратьте впустую бренди вместо бензина – меня этим не проймешь. Меня интересует только утраченная посылка, вещь, неспособная принести пользу никому, кроме меня и, вероятно, еще одного человека. И поскольку я верю, что кто-то из присутствующих работает на того, другого человека, я буду держать вас здесь, пока не верну то, что по праву мое. – Его глухой хриплый голос умолк на мгновение. Эббершоу уже собрался было вставить слово, Долиш снова заставил его замолчать. – Пока не верну то, что по праву мое, – любой ценой. Я здесь не забавы ради. Я не выпрыгиваю из шкафов и не притворяюсь героем. Я вообще не притворяюсь. Думаю, это легко подтвердят юноша, который пытался бежать на своем авто, и тот чудак, улизнувший из заточения. Юная особа перед вами тоже начинает догадываться, кто я такой. Это же я намерен донести и до остальных.

Гнев Эббершоу не утих после этой тирады, и он ответил ледяным официальным тоном:

– Осуществив эти угрозы, господин Эберхард фон Фабер, вы зря потеряете время.

Гидеон яростно вздрогнул, услышав имя, но немец даже ухом не повел.

– Ваша посылка у меня, – язвительно продолжил Эббершоу.

Ему почудилась некая перемена в тусклых глазах Долиша, пока тот вместе с сообщником внимательно слушал.

– Утром, прежде чем вы имели наглость запереть нас здесь, я уничтожил ее содержимое, бросив в камин в собственной спальне. – Эббершоу замолчал, затаив дыхание: правда вышла наружу и теперь его судьба была в их руках.

Ответ немца был столь же холоден и официален:

– Положение таково, что я не склонен верить на слово. Знали ли вы, что после каждого преступления, вызывающего большой общественный интерес, не меньше четырех-пяти идиотов приходит в полицию с повинной? Вы напоминаете такого же идиота, доктор Эббершоу, не в обиду вам. – Он рассмеялся, и в сочетании с ничего не выражающим лицом этот смех казался каким-то нечеловеческим.

Эббершоу сунул руку в карман и вынул красный бумажник. К его удивлению, ни Долиш, ни двое его подчиненных не выдали никаких признаков узнавания. С чувством, близким к ужасу, он понял, что не таким они представляли вместилище своих драгоценных документов. Ему пришлось открыть бумажник и выложить перед Долишем на стол свои документы. Он сказал:

– Документы, которые вы искали, были спрятаны за подкладкой этого бумажника. Я распотрошил его и сжег содержимое.