Они пробирались к выходу, а позади пыхтела Джоанни, тащившая цветы Питера Броума.

Кэмпион и Сьютейн протиснулись через толпу любопытных за воротами, которые, усердно делая равнодушный вид, исподтишка таращились на Сьютейна и подталкивали друг друга локтями. На полпути к шеренге такси, стоявшей на раскаленной дороге, их догнал дядя Уильям. Он аккуратно высморкался в белоснежный накрахмаленный носовой платок.

– Не виню вас, что меня бросили, – заявил он. – Ну и морока. Еле выбрался. Когда горе настоящее, это ужасно, но еще можно терпеть. Не так позорно. Никогда не чувствовал себя настолько неловко, лишь однажды в детстве на подобном же мероприятии… только классом повыше, конечно. – Последнее уточнение было сделано, несомненно, из уважения к памяти какого-то покойного родственника.

Сьютейн не ответил. Он шагал, наклонив голову вперед и сунув руки в карманы. Лицо у него было мрачное, и Кэмпион догадывался, о чем он думает.

– Отвратительно, – сказал танцор. – Отвратительно. Глядя на такое и умереть-то не захочешь. Давайте вон там возьмем такси. Кэмпион, вы мне нужны, не убегайте.

К Сьютейну вернулся прежний повелительный тон, – его словам можно было не подчиниться, но никак не проигнорировать. Вслед за дядей Уильямом Кэмпион забрался в машину, чувствуя, что совершает огромную ошибку.

Когда они уселись, дядя Уильям достал старомодный портсигар и торжественно предложил спутникам по короткой гаванской сигаре.

– Сейчас бы послушать какую-нибудь историйку, – неожиданно заявил он. – Нужно прийти в норму. Жаль, у меня в голове ничего не держится. Ну наконец-то можно умыть руки. Все кончено. Свою роль мы сыграли, и сыграли неплохо. Приглашаю вас обоих в мой клуб. Отказы не принимаются. Я там не часто бываю, но клуб-то никуда не делся. Единственное место, где в этот час подадут выпивку.

Поездка в город далась нелегко. Кэмпион страстно желал унести ноги, однако попыток почему-то не делал. Сьютейн держался угрюмо и молчал, и только дядя Уильям был целеустремлен.

В конце концов они прибыли в его клуб, расположенный на Нортумберленд-авеню, – удивительное заведение, на первый взгляд казавшееся гибридом собора и дорогого отеля. Они сидели в темном уголке бара и потягивали виски с содовой, лишь изредка тихонько переговариваясь.

Сьютейн пошел позвонить в театр, где ставили «Через край», и, уходя, многозначительно посмотрел на дядю Уильяма.

– Боится, как бы вы не удрали, – пробормотал тот. – Сплошной комок нервов, бедняга. Хорошо, что вы пришли, Кэмпион. Хотя я и не сомневался. Неприятное дело, конечно, но нужно было собраться с духом и прийти. Столько проблем из-за этой женщины. Я так сразу и подумал, когда ее увидел. А что скажете о записке?

– В гнезде?

– Да, – кивнул дядя Уильям. Его румяное лицо выражало озабоченность. – Забавный казус. Не стану скрывать, я удивился. Может, это и пустяк, но меня зацепило. И ведь словно кто-то вдруг подтолкнул. Один, кругом никого, только деревья и солнце печет. В душе я немного романтик. И всегда был.

Кэмпион ничего не ответил на это признание. Он не знал, что сказать.

Пожилой джентльмен надел очки.

– Я тут подумал, – произнес он. – Готов допустить, что речь об интрижке какой-нибудь служанки. Решил: все равно нужно разобраться. Записка еще там, сегодня утром проверял; почерк ни о чем не говорит. Нацарапано карандашом, неровно, возможно, женщина писала, а может, и мужчина. Это не Линда.

Кэмпион резко выпрямился.

– Конечно нет!

Светло-голубые глазки дяди Уильяма расширились, и он бросил на младшего собеседника неожиданно проницательный взгляд.

– Ничего нет невозможного. Всякое бывает, по опыту знаю. Я ее почерк очень тщательно изучил, – ровный и своеобразный. Его сразу узнаешь. Буквы похожи на печатные. Забрать записку я не мог, не хотел никого спугнуть, пришлось поработать головой. Вы же помните слова? Хорошо. Так вот, судя по тексту, писали либо женщина, либо совсем молодой мужчина. Влюбленная женщина какую угодно ерунду напишет, я-то, увы, знаю. Серьезный довод за то, чтобы вообще не учить их писать. Мужчины посдержанней будут, у них натура иная. Но юноши, опять же, другие. Стоит парню влюбиться, он делается осел ослом. Следите за моей мыслью?

– Внимательно. Говорите, дерево в самом парке?

Дядя Уильям вздохнул.

– Вижу, я слишком многословен, – с сожалением проговорил он. – Я все проанализировал. Если по существу, то, думаю, – Ив. Возраст подходящий.

– Ив? Но кому?

– В том-то и вопрос. – Дядя Уильям покачал головой. – Придется приглядывать за деревом. – Он немного помолчал. Его яркие добрые глазки смотрели задумчиво. – Бедная девочка. Может, к нашему расследованию все это не имеет отношения… Вот разве что объясняет шум в саду по ночам и следы под окнами. Будем уважать ее тайны.

Мистер Кэмпион поразмыслил и сказал:

– Носку. Или даже Конраду.

– Если девица пишет любовные послания Конраду, значит она не в себе. Сочувствия не заслуживает, – проворчал дядя Уильям. – Кто угодно может быть. В ее возрасте тайный роман – так увлекательно. Может, по соседству есть какой-нибудь паренек. Да никого нельзя исключать – конюхи, садовники… любой. Помню, моя сестра Джулия, которая полная такая, – вы ее видели во время той жуткой истории с Эндрю, – вот она-то… Бог ты мой! Ну и переполох же поднялся. Плакала столько, что заболела, бедняжка. Меня отправили в школу, и я толком и не узнал всего. Матери в те времена были не чета теперешним, – пророкотал он и умолк, так как пожилой господин за соседним столом взглянул на него с осуждением. – Это дело оставьте мне. – Дядя Уильям перешел на шепот. – Если там что-то важное, я все раскопаю. А если нет, сумею держать язык за зубами. Тут нужна деликатность, я лучше сам. – Дядя Уильям посмотрел на свои ладошки, похожие на медвежьи лапы, и сложил их.

– Разбирайтесь вместе с Блестом, – улыбнувшись, посоветовал Кэмпион. – Мне пора. Извините, что ничем не смог помочь.

Дядя Уильям взял его за рукав.

– Нет, мой мальчик, – произнес он торжественно. – Поверьте, я догадываюсь, как вам нелегко, но солдат не должен покидать своего поста, адвокат не может бросить своего клиента, а джентльмену следует выполнять свои обязательства. Как мужчина мужчине скажу… В общем, сами понимаете. Старо как мир, знаю. Можно над этим посмеиваться, но так и есть. Джимми – хороший парень, и он попал в беду. Не знаю, в чем дело, но чувствую. Все даже хуже, чем я полагал. Подумайте о нем. Порядочный человек. Переживает, напуган. Может сделать что-то такое, чего обычно не делает. Ваша задача – вызволить его из беды. Все прояснить. Если между нами, то нужно ведь и о моем шоу подумать. Случись что-нибудь с Джимми, мне прямая дорога в Кембридж и… на покой. Чертовски скучное существование для человека, который в шестьдесят лет впервые попробовал настоящей жизни. Но я не буду на это напирать. Я обо всех забочусь, и в первую очередь – о вас. Вы славный и хороший мальчик. Напоминаете мне меня в молодости. Держитесь, мой друг. О, Сьютейн идет.

В девять часов вечера Кэмпион и Сьютейн еще не расстались, и каждого страшно тяготило присутствие другого. Вечер получился не слишком приятным. Дядя Уильям с упорством добросовестной овчарки бдел за Кэмпионом и тем, как тот выполняет свой долг, и решился уйти только тогда, когда уже рисковал опоздать на последний поезд до Берли.

Он оставил их в ресторане отеля «Савой» и уковылял прочь, обернувшись в дверях, чтобы бросить предостерегающий взгляд на своего друга. Сьютейн прищурил глаза, которые ни разу за вечер не просветлели, и изобразил кривую улыбку.

– Славный старикан, – заметил он. – Упрямый как осел par excellence[232].

Кэмпион рассеянно кивнул. Тот самый момент, который уже давно неумолимо и неспешно приближался, наконец почти наступил. Сыщик жалел, что проявил такую отвратительную слабость и не унес ноги сразу после похорон. Ему не хотелось слушать признания Сьютейна. Не хотелось давать обещаний хранить тайну: он уже и так решил, что никому не расскажет. Все это его, Кэмпиона, совершенно не касалось. Хлою Пай закопали в землю, и ему совершенно не интересно, как именно она умерла.