Почти четыре часа. Карни был в «Большом яблоке» уже в третий раз. Стал ли он здесь постоянным клиентом? Это не «Чок Фулл о’Натс», и официантка не Сандра. Завсегдатай ты или нет, решаешь не ты, а обслуживающий персонал. Может, когда-нибудь она и станет дружелюбнее. По крайней мере, начнет его узнавать. И здесь он не наткнется на Пирса. Прошло три недели с тех пор, как он получил конверт из клуба «Дюма». Их записку он прикнопил под окном, смотрящим в торговый зал, возле желтых бланков клиентов, которые ему задолжали, и сорванных графиков платежей. Бумага показывала, кто ему сколько должен и сколько нужно взыскать. Покупатели, поставщики — все невыплаченные деньги, нарушение привычного порядка, но как только ему заплатят, дела пойдут прежним своим чередом. А кое с кем он распрощается, взыскав свое.

Без минуты четыре Уилфред Дьюк вышел из подъезда дома под номером 288. Банкир поправил галстук, похлопал себя по карманам серых в полосочку брюк — не забыл ли бумажник. Некоторые озираются, когда выходят оттуда, где им не следовало оказаться, — не видел ли кто. И поспешно уходят прочь. Но Дьюк не таков. Он взглянул на наручные часы и двинулся на юг, в сторону своего офиса.

Карни нанял человека следить за банкиром и выяснил следующее: по вторникам и четвергам в три часа дня, обычно не больше часа. Карни оплатил счет. Ходил он всегда быстро. Он направился по Амстердам, чтобы не обогнать банкира по пути в центр. Вдобавок на Сто тридцатой открылся новый мебельный магазин. Никогда не повредит оценить, как дела у конкурентов.

Нет, прогулялся не зря.

Когда он в прошлый раз был на Таймс-сквер, завыла сирена воздушной тревоги и люди прыснули кто куда, как тараканы на кухне, когда Бог включил свет. Разбежались по фойе театров и общественных зданий, затаились у входа в подземку, встали плечом плечу в проемах дверей. Очередная утомительная учебная тревога, крадущая у них драгоценные десять минут обеденного перерыва. Последними из гражданских улицу покинули таксисты, автомобилисты, водители грузовиков, остановились у тротуара и, протиснувшись сквозь толпу, присоединились к остальным. Это последнее Карни казалось странным — очистить дороги для эвакуации. Если Советы сбросят бомбу, движение на Бродвее — меньшая из забот.

На дороге остался лишь коп, он стоял на обезлюдевшем перекрестке и обеспечивал порядок в пустоте.

Репетиция Судного дня. Заслышав сирену, Карни вместе с прочими беглецами ринулся в закусочную «Хорн & Хардарт» и занял место возле окна. В подвале небоскреба, в бомбоубежище, по крайней мере, можно себе наврать, что у тебя есть шанс. А витринное стекло разве же защитит от мировой катастрофы? Карни вообразил, как разлетаются окна высотных зданий, как осколки пронзают воздух. В автомате за крохотными оконцами,

точно в отдельных квартирах, размещались супы и сэндвичи, и Карни представил, как эти стеклышки взрываются, осыпаются на потертый линолеум. Все глазеют на улицу. Вот что они делали во время учебных тревог: стояли и бездумно глазели на улицу. Будто сейчас что-то должно случиться. Карни теснили белые незнакомцы — в лифтах, поездах, в Судный день. Стоящая рядом с Карни пожилая белая леди с пуделем на руках сказала: «Надеюсь, они все-таки ее сбросят». Пудель высунул язык.

Сирена умолкла, и гигантский механизм города, вздрогнув, вновь с пыхтением заработал. Карни продолжил путь на встречу с Харви Московицем, а возвращаясь домой, увидел в вагоне метро киноактера Эрнеста Боргнайна, тот один за другим сжевал два хот-дога.

Карни сегодня не в первый раз побывал у Московица, но полуночная Таймс-сквер совсем другое создание, сияющий и дурманящий восточный базар. Белые лампы накаливания рябили яркие вывески, тонкие неоновые трубки резвились и гарцевали — розовый бокал мартини, галопирующая лошадь — среди гула гудков, свистков и рева джазовых труб, доносящегося из дансингов. На другой стороне улицы закончился последний киносеанс, «Изюминка на солнце» (Карни обещал сводить Элизабет, но пока что не получилось), рядом показывали «Пушки острова Наварон» (раньше Рэй и Фредди обязательно сходили бы на премьеру, но теперь уже нет), и зрители высыпали на блестящий, политый из шлангов бетон. Одни потекли в метро, для других вечер только начинался, они сворачивали в переулки, к салунам и клубам без вывесок, для своих, куда не пускали без стука. В верхнем конце Сорок седьмой улицы снова показывали большую поломанную рекламу «Таймекс»: механическая рука с часами космической эры на запястье рубила воздух, динамичные часы для активных людей. Великий белый путь, Бродвей, несомненно, кишел активными людьми, знатоками театра, профессиональными игроками, пьяницами, головорезами — и мошенниками, мошенниками всех мастей, стремящимися сорвать очередной крупный куш.

Полночь, пора вставать. Карни вновь перешел на дорвей — хотя минуло столько лет — и бодрствовал вместе с мошенниками. Впервые это слово он услыхал на лекциях по бухучету в обшарпанной аудитории на цокольном этаже факультета экономики. Уважаемым преподавателям в таких местах занятия не назначали, и Карни это понимал, но профессор Симонов привык к унижениям в своей прежней жизни в одной восточноевропейской стране, какой именно — не уточнялось. Время от времени он рассказывал о той поре: слежка, черный юмор в очередях за хлебом, жена, прикованная к постели. Служба государственной безопасности называлась не то «Мюнц», не то «Минц», Карни толком не помнил. Всякий раз, как лекцию прерывало бульканье в батареях, Симонов останавливал занятие, пока трубы не умолкали под его убийственным взглядом. Поговаривали, что он всем и всегда ставит только «отлично», словно чтобы в этом изменчивом миропорядке было хоть какое-то постоянство.

Как-то раз в октябре, растолковывая, как важно неусыпно следить за счетами, Симонов посоветовал выбрать для бухучета определенное время и ежедневно его придерживаться. «Неважно, когда именно вы будете этим заниматься, лишь бы занимались». Его отец, в прежней стране (Румынии? Венгрии?) торговавший мануфактурой, предпочитал разбирать счета в дорвей, то есть полуночный отдых. «Сейчас мы об этом забыли, но до изобретения лампочки люди, как правило, спали в два этапа, — пояснил Симонов. — Первый начинался сразу после заката, когда труд дневной завершен — что проку бодрствовать, если света не видно? А в полночь они просыпались на несколько часов до второй фазы сна, продолжавшейся до утра. Таков был естественный ритм организма, пока Томас Эдисон не дал нам возможность самим выбирать свой график».

Англичане называли эту пору бодрствования «стражей», добавил профессор Симонов, а во Франции ее окрестили «дорвей». Люди делали свои дела, какими бы те ни были, — читали, молились, любовничали, печатали книги, проводили поздний досуг. И это был отдых от обычной жизни с ее потребностями, час личных затей, выкроенный в глухое время простоя.

Профессор Симонов вернулся к лекции и к своему уникальному произношению словосочетания «дебиторская задолженность». Карни заинтересовался этапами ночи. Он не стеснялся спрашивать на занятиях, но только не у Симонова, уж очень внушительный вид был у старика. Поход в библиотеку ничего не дал, но, к счастью, другой библиотекарь ненароком услышал, как Карни донимает справочный стол, и предположил, что французское слово писалось вот как: dorveille, от dormir, «спать», и veiller, «бодрствовать». Профессор Симонов не обманул, в старину организм действительно отсчитывал время иначе. Об этом писали в хрониках средневековые ученые, упоминали Диккенс, Гомер и Сервантес. Карни не читал ни Сервантеса, ни Гомера, но с большой теплотой припомнил «Большие надежды» (скромное начало) и «Рождественскую песнь» (унылые призраки). О дорвее похвально отзывался в дневниках Бенджамин Франклин: он в эту пору бодрствования слонялся по дому голым и набрасывал проекты изобретений.

Но если не принимать в расчет ученых мужей, Карни сразу смекнул, что это часы преступлений: дорвей — рай для мошенников, порядочные люди спят, за дело берутся жулики. Арена для краж и грабежей, угонов и взломов, когда аферисты готовят приманку, а растратчики подделывают счета. Промежуточные вещи: ночь и день, отдых и долг, дрянь и открытые души. Бери-ка фомку, тебе ли не знать, что темные делишки обстряпывают в промежутках. В уме Карни продолжал писать это слово неправильно, поскольку был предан своим ошибкам.