Я опять ощутил ту боль в груди. Ее так стиснуло и жгло, как будто меня душили изнутри. Дыхание стало прерывистым, и я сполз на стуле еще ниже, уронив голову. Кое-как заставил свои легкие открыться, а грудную клетку расшириться, как можно глубже втягивая в себя воздух. Задерживая его. Медленно выпуская наружу.

Это изрядно пугает. Хотя кто-то из врачей мне как-то сказал, что дело не в сердце. Мол, я еще слишком молод, а все анализы в норме. Это чисто психологическая штука. Паническая атака. За которой обычно следует ломота в шее, а затем и головная боль.

Уже далеко не в первый раз я пожалел, что некогда повстречал Гарри, что судьба свела меня с Кейт, Блок и Лейком, что я не единственный сотрудник в своей фирме. Лучше б я оставался совсем один. Тогда никто не страдал бы из-за меня.

Когда дыхание понемногу нормализовалось, я встал и размял шею. Головная боль уже подступала, и я на сухую заглотил три таблетки ибупрофена. Прежде чем спрыгнуть с кровати, Кларенс повернулся и посмотрел на Гарри. Осторожно переставляя лапы, чтобы ненароком не наступить на укрытое одеялом тело Гарри, пробрался к изголовью кровати. Лизнул его руку и заскулил.

– Ну ладно, пошли, дружок, – сказал я.

Кларенс неохотно спрыгнул на пол.

Мы постояли еще немного вдвоем, глядя на нашего друга, лежащего на больничной койке. Радуясь, что он жив, но смертельно тревожась, что он никогда не очнется. И вроде оба понимая, что вероятность того, что Гарри откроет глаза, уменьшается с каждым днем.

– Мистер Флинн? – послышался чей-то голос.

Обернувшись, я увидел одну из медсестер, ухаживающих за Гарри. Поздоровался с ней, и она спросила, есть ли у меня минутка поговорить.

– Я постоянно вижу вас здесь, – сказала медсестра. – В связи со случаем мистера Форда было проведено собрание медицинского персонала, и мы решили поговорить с его родственниками и друзьями. Поскольку вы являетесь основным контактным лицом, мы подумали, что надо сказать вам это в первую очередь…

У меня перехватило горло, но я ухитрился подобрать слова.

– Что сказать?

– Состояние мистера Форда остается стабильным – мы хотим, чтобы это было ясно, – но в таких случаях, когда кома длится так долго, мы обычно говорим родственникам, что, может, настало время подумать о том, чтобы отпустить его…

– Отпустить?!

– Большинство людей, которые слишком долго пробыли в подобном состоянии, так и не приходят в себя. Я думаю, что вам и вашим друзьям следует начать готовиться к этому.

Она улыбнулась и мягко коснулась моей руки. А затем повернулась и ушла.

Кларенс опять заскулил.

Выйдя из больницы, мы съели по хот-догу в парке, а затем я отвез Кларенса к Дениз.

– Есть новости? Есть какие-то изменения в его состоянии? – спросила она.

Я покачал головой.

– Он обязательно поправится, Эдди, – сказала Дениз.

Я не стал рассказывать ей про свой разговор с медсестрой. Не хотел лишать ее надежды. Что-то промямлил, пытаясь подобрать ответ, а затем спросил:

– Почему ты так уверена?

– Потому что Гарри Форд слишком уж упертая личность, чтобы долго валяться в постели.

Добравшись до офиса – постоянно озираясь по сторонам и выбирая длинные объездные маршруты по городу, – я уселся у телефона в ожидании звонка Блок, уже чуть ли не в пятнадцатый раз перечитывая материалы по делу Джексона. Я просидел так несколько часов. Размышляя. Читая. Где-то ближе к вечеру глаза у меня, похоже, закрылись сами собой, поскольку когда я открыл их, офис был погружен в темноту и жутко болела шея.

И в поисках стратегии защиты Джона Джексона я не продвинулся ни на шаг. Мне нужно было поспать. С некоторых пор каждую ночь я проводил в другом месте. И все время на стрёме.

Я хотел, чтобы это дело уже было закончено.

Хотя завтра все только начиналось.

Невольно подумалось: интересно, доживу ли я до конца?

Стол защиты вызывал у нее раздражение.

«Наверное, это из-за кривого пола», – решила Кейт. Однако, наклонившись под стол, увидела, что от одной из ножек с ее стороны просто оторвалась резиновая нашлепка. Из-за этого стол со стуком раскачивался взад-вперед на полдюйма всякий раз, когда она опиралась на него локтями. И из-за этого четыре гелевые ручки, стройным аккуратным рядом выложенные на стол, всякий раз раскатывались по сторонам.

Вырвав из своего желтого линованного блокнота несколько страниц, Кейт сложила их так, что получился клин, который она подсунула под ножку стола. Поначалу края его рвались, но, действуя носком туфли, ей все-таки удалось протолкнуть толстую бумажную подкладку между плитками пола и ножкой. Ухватившись за стол обеими руками, она проверила его устойчивость. Ну вот, совсем другое дело.

Кейт по новой разложила ручки. Проверила свой телефон – убедилась, что он выключен. Проверила «Айпэд», который тоже был переведен в беззвучный режим. Разложила все предметы на столе так, чтобы они располагались на равном расстоянии друг от друга, строго параллельно или перпендикулярно краю стола и находились под рукой.

Кивнула сама себе. Полностью удовлетворенная увиденным.

Кейт просто боготворила порядок – по крайней мере, как сказали бы некоторые. Хотя, по правде говоря, ей больше нравился сам процесс наведения порядка. Нравилось выстраивать папки и скоросшиватели аккуратными стопками, прикрепляя к страницам разноцветные липучие закладки, выкладывать ручки ровным аккуратным рядом перед собой – и чтобы зажимы на колпачках смотрели строго в одну и ту же сторону, – выравнивать шаткие столы защиты. Эта ее привычка, или же чуть ли не маниакальная потребность, распространялась и на людей, требуя привлекать к суду развращенных боссов, притесняющих своих сотрудниц, поправлять галстук Эдди, чтобы тот лежал у него на груди прямо и гладко, приглаживать самые непослушные седые вихры на голове у Гарри, пока они не начинали выглядеть более-менее пристойно, следить за тем, чтобы Эдди не выпил больше одной порции бурбона, когда они с Гарри решали употребить по стаканчику… Однако на Габриэле Лейке ей пришлось поставить крест – этот человек выглядел таким расхристанным, что у нее порой кружилась голова.

В этом зале суда тоже требовалось навести порядок. Присяжные должны были понять, что Джон Джексон невиновен.

Кейт обернулась, глянув на Джона и Элисон.

Глаза Джона были закрыты. Когда войдут присяжные, он займет свое место за столом защиты. А пока сидел в первом ряду на местах для публики, держась за руки со своей несчастной женой, – похудевший фунтов на двадцать с тех пор, как Кейт впервые его увидела. А лишних фунтов у него и тогда не было. Теперь ее подзащитный уже выглядел не по-атлетически подтянутым, а просто-напросто изможденным. Под глазами и на бескровных щеках залегли непроходящие серые тени. Появилась нервная дрожь в левой руке. Впервые Кейт заметила это после убийства Эстер. По ее настоянию он обратился к врачу – тому, кто не знал его, где-то далеко от Манхэттена. Джон прошел обследование, и выяснилось, что дрожь вызвана не неврологическими причинами, а чисто психологическими. Напряжение начинало разрывать его на части.

Элисон, сидящая рядом с ним, смотрела в никуда, затерявшись мыслями где-то за тысячу миль отсюда. А может, и во многих годах отсюда. Наверное, она размышляла о прежних временах. О хороших временах для ее семьи. Временах до того момента, как ее мужа обвинили в убийстве. До того, как жестоко убили ее мать. До того, как рухнула вся ее идеальная жизнь. Просто потерять родителя – это одно. Совсем другое – когда этот родитель становится жертвой кровавого убийства. А убийца ее матери – это та, кого она сама уволила. Даже сейчас, несколько недель спустя, Кейт помнила, как выглядела Элисон на похоронах. Она не плакала у могилы – она выла. Кейт был хорошо знаком такой плач. Она сама так рыдала, когда умерла ее собственная мама. Это был крик боли, утраты и сожаления, на который способны лишь те, кто жестоко подавлен и разбит. Иногда горе может стать какой-то бездушной машиной вроде мясорубки, которая перемалывает самые твои кости. И Элисон все еще оставалась в ней.