Мужчина что-то напевал, и, когда пел, его голос словно потрескивал от помех. В песне не было слов, только гортанные завывания, и, пока он продолжал напевать, слюна стекала с губ и, как кислота, шипела на полу.

Музыка пронзила Эдмунда, как будто он сидел на электрическом стуле. Его конечности задрожали, а рот открылся от смеси блаженства и острой боли. Его плоть стала похожа на кожуру апельсина. То, что другие назвали бы ужасом, он научился называть домом.

Ад был раем. Смерть была рождением. Убийство было любовью.

Когда песня закончилась, отзвуки гитары еще какое-то время витали вокруг, пока не наступила полная тишина.

Эдмунд приблизился к возвышающемуся над ним человекоподобному существу. Он никогда не был уверен, кем или чем был Речник, следует ли считать его полтергейстом, дьяволом или чем-то совершенно иным, чудовищем, которому нельзя дать название или классифицировать. Он полагал, что никто не знает – возможно, даже Речник.

Эдмунд объявил о себе. Любимый сын Бийца вернулся.

Речник склонил голову набок. От его дыхания поднимались клубы красного пара, как будто его легкие были наполнены кровью.

– Давно не виделись, – сказал Эдмунд, улыбаясь в лицо злу. – Но я вернулся.

Речник оставался равнодушным. Эдмунд решительно расправил плечи. Он зашел слишком далеко и сделал слишком многое, чтобы ему отказали.

– Я пришел за тем, что заслужил, – сказал он.

Голос Речника был глубоким и скрипучим:

– И что же, по-твоему, ты заслужил, Эдмунд?

Каждый слог отдавался в грудной клетке Эдмунда. Хотя Речник говорил негромко, его голос отдавался эхом, как от взрыва бомбы. Эдмунд стряхнул с себя ощущение удара в солнечное сплетение, но не мог отделаться от слов Речника. Казалось невозможным, что он мог не знать о достижениях Эдмунда.

– Я отнял десятки жизней, – сказал Эдмунд. – И это было нелегко. Собрал много любимиц.

Речник только кивнул.

– И я отправил тебе свою лучшую девчонку, – продолжил Эдмунд. – Отправил мою Лори. Она была особенной. Она согласилась.

Речник снова кивнул, и из его горла вырвался звук, похожий на жужжание пчел.

– Ее желание исполнилось, – сказал Эдмунд. – Я сбежал из клетки, в которую меня бросили. Теперь я вернулся домой. Пришел повидаться с тобой.

Речник погладил бороду. В космах копошились насекомые.

– И зачем ты вернулся? Скажи мне, чего, по-твоему, ты заслуживаешь.

– Силы.

– Силы. – Речник широко улыбнулся. – Твоя сила исходит изнутри. Ее источник – зверь в твоей душе, который вечно пребывает в неистовстве. И все же ты считаешь себя достойным большего?

Эдмунд шагнул вперед.

– Я знаю, что это так. За всю историю Бийца было пролито немало крови, но никто не заставил реку покраснеть сильнее, чем я. Я доставлял боль и смерть в изобилии. Я бы сказал, что был лучшим вашим вложением, это точно.

Зубы Речника стучали как игральные кости, и Эдмунд не был уверен, ухмыляется тот или рычит. Руки мутанта раскрылись, как будто он держал невидимую коробку, и потянулись к Эдмунду. Ему пришлось побороть желание убежать. Руки Речника легли на щеки Эдмунда. Они были холодными, как сосульки, и на ощупь напоминали ветви дерева. Речник погладил Эдмунда по щеке тыльной стороной ладони, и множество пожелтевших ногтей коснулись его кожи, такие острые, что даже сбрили немного щетины.

– Ты истинный сын бийцской земли, – сказал Речник. – В этом нет сомнений. Но тебе нужно еще многое узнать и многое сделать.

Брови Эдмунда сошлись на переносице.

– Сделать? Ты имеешь в виду новые убийства?

Речник убрал руки, и до Эдмунда донесся запах испорченного молока.

– Все люди, которых я убил, – сказал Эдмунд, – все, что сделал, я отдал тебе. Этого все еще недостаточно? Почему?

– Потому что ты вернулся не один.

Эдмунд сердито посмотрел на него.

– На этой реке есть и другие души, – сказал Речник, – души тех, чьи сердца привязаны к тебе. Их судьбы связаны с твоими. Поэтому твоя работа остается незавершенной.

– Какие души? Кто пришел за мной? – Он фыркнул от смеха. – Копы? Федералы? Может быть, на этот раз они привлекли Национальную гвардию, а?

– Я не об этом. Есть нечто большее.

Эдмунд выпрямился, сжав кулаки.

– Просто скажи мне, кого убить. Я выпотрошу их, как сомов, или отправлюсь в ад за попытку.

Речника это не позабавило.

– Ты должен сам принимать такие решения. Те, кто приходит ко мне, делают собственный выбор. Они должны быть готовы.

Конечно, Эдмунд знал это. Он знал это с тех пор, как был маленьким мальчиком, слушая рассказы о тех, кто заключал сделку с Речником. Эдмунд думал, что с самого начала ясно выразил свои намерения. Он намеревался убивать и еще раз убивать. Он был источником страданий, безграничного ужаса и смерти. Его единственной целью было мучить невинных и обрекать их близких на вечную скорбь. Если бы можно было принести другие жертвы, Эдмунд сделал бы это не просто добровольно, а с радостью. Кто бы ни последовал за ним вверх по реке, он заплатит сначала своим телом, а потом и душой. Речник настаивал, что эти преследователи были связаны с судьбой Эдмунда, но Эдмунд стремился сделать их частью своего наследия.

– Сколько? – спросил Эдмунд.

– Не больше, чем в твоих силах.

Фиолетовый свет погас.

– Все, что я должен сделать, – это убить их? – спросил Эдмунд. – И тогда сила будет моей?

Когда Речник скрылся в темноте, он напоследок сказал Эдмунду Коксу:

– Твоя сила принадлежит тебе, Эдмунд, так же, как моя сила принадлежит мне. Никогда не путай одно с другим.

Чернота поглотила блюзмена, и Эдмунд не дышал и не моргал, пока тень не рассеялась. От последних слов Речника по его телу пробежал холодок. Хотя Эдмунд не упомянул о масштабах силы, которую искал, Речник и так знал. Казалось, Эдмунд был не первым, кто начал играть в эту игру, и теперь он понял, что так и есть. Но, несомненно, он был самым достойным.

Эдмунд Кокс считал, что он должен стать новым демоном Лощинной реки. Он заслужил стать Речником для нового поколения убийц.

Джун последовала за дымом. Он тек, словно лава, вниз по склону холма, оставляя за собой след. Ее не отпугивали ни сернистый запах, ни зловещая природа всего, что ее окружало. Она скорее встретит свою гибель, чем позволит Эдмунду уйти. Он был здесь – Джун была уверена в этом. Наконец-то она нашла единственного мужчину, который что-то значил.

Карканье невидимых птиц напомнило Джун о голубой сойке, которую она нашла на лужайке у бабушки с дедушкой, когда ей было одиннадцать. Птица сама себя оглушила, влетев в раздвижную стеклянную дверь. Джун осторожно подняла сойку и, почувствовав, что та дышит, отнесла в сарай, положила на рабочий стол своего деда, зажала голову птицы в тисках и сжимала до тех пор, пока мозги не начали вытекать из глазниц. Крылья красиво трепетали, когда птица погибла от ее руки.

Подобные воспоминания переполняли сердце Джун, когда она поднималась на гору, и приходили на ум без сознательного усилия. Она вспомнила мальчика, который был влюблен в нее в девятом классе, и то, как пообещала пойти с ним на свидание, если он докажет свою любовь, проглотив пригоршню канцелярских кнопок. Мальчик согласился, но, вместо того чтобы встретиться с Джун, оказался в больнице. Она подумала о простофилях, у которых воровала с тех пор, как сбежала из дома, и обо всех порядочных людях, которые пытались ей помочь, но которых она в конечном итоге предала, обворовала, которым причинила боль. Чаще всего Джун думала о бабушке и дедушке и о выражении шока и горя на их лицах, когда они умирали. Эти воспоминания не приносили ей радости – ничего не приносило, – но она также не испытывала угрызений совести за то зло, которое совершила. Какой смысл быть суровой к себе? Дошло до того, что она больше даже не думала об этих действиях негативно.

Раздался выстрел, заставивший ее замереть на месте. Джун повернула голову в ту сторону, откуда пришла. Ей показалось, что она слышала голос Кита, но не была уверена. Это означало, что теперь она была на почтительном расстоянии от мужчин. Она гадала, что произошло, но не стала заострять на этом внимание. Кит и Гэри ее не волновали. Если уж на то пошло, она надеялась, что они убьют друг друга. У них с Эдмундом стало бы на одну проблему меньше.