– Ну никак не могу заставить своего помощника появляться на работе раньше половины десятого, – объяснил он мистеру Кэмпиону, открывая дверь. – Честное слово, будь мы в полиции, я бы его за полчаса перевоспитал! – На круглом добродушном лице Бета появилось вопросительное выражение. – Разве мы можем чем-то помочь? Я-то думал, вам нынче в Скотленд-Ярде и белье стирают.

– Добавляете в работу крупицу легкого юмора, – одобрительно заметил мистер Кэмпион. – Что-нибудь вроде «Развода со смехом» и «Веселого шантажа»? Неплохая идея. Но в небольшой просьбе, с которой я намерен обратиться, к сожалению, нет ничего веселого. Только странности.

Кэмпион извлек помятую сберкнижку, открыл ее и тщательно объяснил задачу. Бывший инспектор был изумлен.

– Я бы еще понял, если б речь шла о мошенничестве с получением денег по чужой книжке, – сказал он. – Но так ли важно, кто кладет вам деньги на счет?

– Мне важно, – ответил мистер Кэмпион, сполна ощущая последствия бессонной ночи. – Я человек очень гордый и хочу знать, откуда мне поступают деньги.

Бет взял книжку и, повертев ее в руках, с подозрением спросил:

– С каких пор вы превратились в Дору Филлис Нетли?

Кэмпион доверительно наклонился к нему.

– Позвольте мне сохранить это в тайне, – шепнул он. – Принимайтесь за работу. К вечеру жду отчет.

– К вечеру?! Кто мы, по-вашему? – запротестовал владелец агентства.

– Частные детективы. Неутомимые и находчивые. Так написано у вас на двери, – ответил мистер Кэмпион.

В самом начале одиннадцатого он появился возле Британского музея. У массивных, чуть закопченных гранитных ступеней крыльца Кэмпион остановился и полез в нагрудный карман. Утомление сделало его рассеянным, и он не сразу вспомнил, захватил ли с собой бумажник, в котором лежал лист из «Жуира», бесстыже похищенный под носом у Ричи. К счастью, бумажник оказался на месте, и Кэмпион, благодаря небеса, стал подниматься по ступеням.

Музейные хранители, оберегавшие сокровища прошлого, относились ко времени с должным уважением: они не оскорбляли его спешкой. Неудивительно, что и крестный Кэмпиона, профессор Банни, появился на работе гораздо позже, чем рассчитывал крестник.

Утро неумолимо двигалось к полудню, когда из дверей музея, пройдя между гранитными колоннами, наконец-то вышел бледный молодой человек в роговых очках.

Мистер Кэмпион шел медленно, все еще переваривая то, о чем узнал. Крестный оказал ему поистине неоценимую помощь, и теперь Кэмпион твердо, без тени сомнения, знал, что рукопись «Жуира», хранящаяся в голубой кожаной шкатулке, застрахованная на двадцать тысяч фунтов и значащаяся в балансовой ведомости фирмы «Барнабас лимитед» как финансовый ресурс такой же суммы… была подлинной только по содержанию. Уильям Конгрив никак не мог написать ее своею рукой в декабре 1729 года, поскольку бумагу такого сорта начали производить только в 1863 году.

Одна из неожиданностей, связанных с Центральным уголовным судом на улице Олд-Бейли, – это полная новизна его интерьера. Резное изображение большого висящего меча над креслом судьи – новое; сооружение из светлого дуба, очень похожее на загородку для уличных кукольных представлений, но являющееся ложей для свидетелей, не истерто нервными руками тысяч дававших показания, а сохраняет ощущение, будто оно недавно покинуло столярную мастерскую.

Эта новизна, возможно, могла бы частично уничтожить неоспоримое величие суда, если бы не одно существенное различие между изменившимся залом судебных заседаний и другими помещениями того же времени.

Здесь старинные вещи заменены не копиями, вульгарно сработанными под старину, и не новинками, внешний вид и назначение которых отличаются от прежнего убранства и которые появились в угоду меняющимся нравам и обычаям, сильно изменившимся за прошедшие пятьсот лет. Здешнее новое убранство попросту сменило старое – обветшалое и пришедшее в негодность. Но дух зала суда остался прежним, как и судебные нравы, и обычаи, поскольку судебные процессы имели и имеют дело не с внешними проявлениями, а с глубоко укорененной и неизменной особенностью человеческой цивилизации, именуемой преступностью.

Мисс Керли сидела рядом с Джиной в задней части зала, на местах, отведенных для свидетелей. Она украдкой поглядывала на вдову Пола, одновременно думая о том, хорошо ли Майка кормят в Пентонвилле.

Они выбрали себе места в самом углу, и от центра зала их отделяли еще три ряда. Джина восприняла прозрачный намек кузена Александра. Ее облик был лишен всякой элегантности. Сегодня она выглядела совсем молодой и очень трагичной. Высокий воротник черного пальто оттенял ее бледное выразительное лицо.

Впереди, в той части зала, что называлась процессуальной зоной, находилась громадная зона для подсудимых, размерами и внешним видом весьма напоминавшая превосходный овечий загон на сельском рынке.

Посередине этого пространства сиротливо стояли три стула, обращенные в сторону судейского стола, причем находящийся в центре был чуть выдвинут вперед.

Далее располагался стол для адвокатов, уже заваленный бумагами и заставленный стаканами с водой. Слева от него находились места присяжных, свидетельские ложи и стол для журналистов, а справа – стол для солиситоров и места для свидетелей, приглашаемых в качестве экспертов.

Столы секретарей стояли почти под самым судейским подиумом, обращенные в сторону адвокатского стола.

На судейском подиуме через равные промежутки стояли семь практически одинаковых кресел. Одно предназначалось для судьи, остальные – для лорд-мэра и лондонских олдерменов, если они пожелают присутствовать на заседании. Все кресла имели высокие кожаные спинки, украшенные городскими гербами. Даже будучи незанятыми, кресла производили внушительное впечатление. Особенно четвертое, стоящее посередине.

Оно буквально заворожило мисс Керли. Кресло располагалось между резными колоннами, а над ним висело изображение государственного меча эфесом вниз. На широком столе перед креслом щуплый секретарь раскладывал стопки бумаг.

Зал был полон. На скамьях для свидетелей не было ни одного свободного места, а галерея для публики, находившаяся над столом для солиситоров, казалось, не выдержит такого наплыва и рухнет прямо на скамью подсудимых. Все места на скамьях для солиситоров и газетчиков тоже были заняты. Вокруг сновали секретари и младшие адвокаты. Воздух гудел от непрекращающихся разговоров. Юристы в судейских мантиях носились взад-вперед с бумагами. Служитель в форме, напоминавшей полицейскую, с наброшенной поверх мантией судебного посыльного, по-отечески встречал припозднившихся свидетелей, выискивая для них места.

Присяжные – десять мужчин и две женщины – взирали на приготовления словно горстка зрителей на любительском спектакле, который выплеснулся со сцены в зрительный зал. Вид у них был встревоженный, и чувствовали они себя явно не в своей тарелке. Старшина присяжных – пожилой лысый мужчина в пенсне – постоянно вытирал платком лицо, хотя в зале было прохладно, если не сказать холодно.

Джон почему-то восседал за столом солиситоров, склонив свою круглую голову набок и вытянув тощую шею из элегантного серого воротника.

Ричи сидел позади Джины, с испуганным отвращением замечая каждое проявление человеческих страстей. Кому-то выражение его лица могло показаться печальным, а кому-то – комичным. Все зависело от фантазии наблюдателя. Ричи не выказывал признаков усталости, однако в его кротких глазах читалось беспокойство, а громадные костлявые пальцы, сплетенные на коленях, постоянно шевелились.

Среди юридической братии, разгуливавшей по залу суда и чувствовавшей себя как рыба в воде, царило радостное предвкушение. Громкое дело в Олд-Бейли всегда развлекало их неожиданными поворотами. Лорд Ламли – главный судья, которому его почитатели среди юристов, полицейских и… уголовников дали восторженное прозвище Лор Ламми[213]. Будучи всемогущим, он еще сохранял немало человеческих черт и при случае мог выйти из себя. Кроме того, ходили упорные, хотя и ничем не подкрепленные слухи, будто он питает личную неприязнь к сэру Александру Барнабасу.