– Мне нравится твой энтузиазм, Адам, но мы в этом не участвуем, – напомнила Делайла. – В четверг у тебя самолет в Лондон, в пятницу – съемки для «Таймс» с Джонатаном и нашей дорогой Эмми, в воскресенье – BAFTA, а остальное оставь, пожалуйста, мне. Это моя работа, я в ней хороша, и мне она нравится.

Я подошел к столу и наклонился к айфону.

– А если нам туда съездить?

– Куда? – спросила Несс обеспокоенно.

– В Консерваторию.

Она вытаращила глаза.

– Я могу встретиться со студентами, дать какой-нибудь мастер-класс…

Несс скривилась.

– Даже не знаю, Адам…

– А если эта история все-таки раскрутится, все увидят, какие мы молодцы, раз помогаем студентам…

Несс поджала губы и замотала головой, пытаясь остановить мой поток мыслей.

– Слушай, мы с Делайлой и сами…

– Мне нравится, – раздался из динамика голос Делайлы. – Это выставляет нас в нужном ракурсе. В фильме Харрисон учит Луанну жить самостоятельно, идея с мастер-классом сюда отлично вписывается.

Несс уставилась на меня как берейтор на непослушную лошадь.

– Вы там обсудите между собой, ладно? – добавила Делайла. – Одно слово, и я все организую.

Эмбер поглядывала на нас, прижимая к груди огромный пучок кейла. Однажды я застал ее с потекшей тушью в домашнем кинотеатре – она смотрела «Кауарда». Она сказала, что впервые увидела его в тринадцать лет, когда тайком пробралась на сеанс. В тот раз Эмбер расплакалась на знаменитом эпизоде в поезде и с тех пор плакала на нем каждый раз. Этой сценой, тем, что я в ней сделал, я был целиком обязан Джонатану. За нее я должен был получить «Оскар» – не только для себя, но и для него. Этот момент, этот плод нашей совместной работы стоило бы вписать в историю.

– Давайте так и сделаем, – сказал я.

Несс с грохотом задвинула стул и, не глядя на меня, вышла в сад. Делайла закончила звонок, напоследок прощебетав, что ей нравится моя идея, работать со мной одно удовольствие и через месяц она угостит меня праздничной маргаритой на вечеринке после вручения «Оскаров».

Несс стояла у дальнего края бассейна и, зажмурившись, делала дыхательные упражнения. Когда после «Декомпрессии» она записалась на трехмесячный курс по дыхательным практикам, то пригрозила вычесть эти двенадцать тысяч долларов из моего следующего гонорара. Я тогда решил, что она шутит. Дождь закончился, из-за туч выглядывало калифорнийское солнце, и от мокрой плитки поднимался пар.

– Что, если это первая снежинка, за которой последует лавина? – произнесла она почти умиротворенно, сопровождая выдох каким-то движением из тайцзи.

– О чем ты?

Она открыла глаза.

– Сам знаешь о чем. Плакал наш «Оскар», карьера, а может, и свобода, если люди узнают, что мы сделали.

– В ту ночь Джонатан нас спас. Мы обязаны ему всем, что имеем. Думаешь, мы были бы сейчас в шаге от «Оскара», думаешь, я бы снимался в кино, а ты бы построила карьеру, если б не он?

Она оглядела меня с головы до ног, вздохнула и уронила руки.

– Ты прав, Адам. Все благодаря Джонатану.

Она обхватила себя руками и вышла через боковую калитку, оставив меня одного. За изгородью заурчал двигатель «теслы».

Я вернулся в дом и взял со стола распечатанные листы, чтобы еще раз перечитать комментарий. По словам Джонатана, он вышел на пенсию, потому что методология Консерватории обмельчала, после того как несколько лет назад школу поглотил университет. Но он всегда отдавался без остатка любимому делу и своим подопечным; невозможно было представить, чтобы он бросил их посреди учебного года. Эмбер захлопнула дверцу холодильника. Нашла, значит, куда пристроить капусту.

Я полистал распечатки, изучая ветку комментариев под видео с нашим круглым столом. На третьей странице был выделен маркером комментарий, процитированный в заметке. Я пробежал глазами ниже – безликие имена, какофония голосов. Брыли Карла Диллейна, скорей бы Эл Гробан развелся с этой Джиной, Сили говорит так, будто у него английский не родной, Сили говорит как полицейский из «Алло, алло!»[535]. Четыре страницы спустя мой взгляд привлек еще один выделенный фрагмент. Это был ответ от пользователя с тем же ником, «мерабелла».

– Все нормально?

Я поднял глаза и увидел с другой стороны стола Эмбер.

– Да, – выдавил я. Внутренности будто завязались узлом. «Мерабелла» задала тот же вопрос, что и голос, который, как мне казалось, я услышал в ту ночь по телефону, хотя это было совершенно невозможно.

Эмбер поболтала в стакане смузи.

– Точно? – спросила она.

Я уставился мимо нее на надувного лебедя, дрейфующего по бассейну.

– Выглядишь так, будто призрака увидел.

На последнем курсе, через несколько недель после начала учебного года, что-то изменилось. Я готовил отрывок к показу для театральных агентов в студии, где мы обычно занимались с Вардой; старые половицы, почти целиком состоящие из пролитого за годы пота, источали едкий запах.

Я прочел монолог Джованни из «Как жаль, что она шлюха»[536], в котором он борется с влечением к родной сестре, Аннабелле, но голос звучал плоско, а слова были лишены всякого смысла. Тогда я начал бегать по залу в попытке привести себя в смятение, схожее с тем, что испытывает человек, подумывающий об инцесте. Ударился бедром о колонну – и, должно быть, именно в этот момент Джонатан вошел в студию, потому что, когда я поднял глаза, он уже сидел в кресле и со скучающим видом рассматривал ногти, словно собирался их покрасить.

– По-твоему, я похож на любителя поболтать? – спросил он, когда понял, что я так и буду стоять столбом, тяжело дыша. Потом наклонился вперед и начал смотреть на меня с растущим недоумением, пока до меня не дошло, что он хочет услышать монолог.

– Погиб, погиб я! – начал я. – Мне уже не жить, со злой судьбой бороться не умею. Чем больше я стараюсь не любить, тем крепче чувство, что в груди…

Джонатан скривился.

– Ах, отчего то грех – любви отдаться и ей, как богу, поклоняться!

– Что ты любишь? – остановил меня Джонатан.

– Чего?

– Твой персонаж готов гореть в аду ради любви. А что любишь ты?

– Что я люблю?

– Бога? Секс? Пуделей? Харе Кришну? – Он помолчал. – Что ты любишь?

– Я… я люблю вот это. Играть.

– Почему?

– Ну, я…

Джонатан выпрямился и как будто стал шире в плечах на несколько футов.

– Я… я не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

– Джованни хочет переспать с сестрой – давай-ка подумаем почему. В чем причина – в больших голубых глазах, в том, что она понимает его лучше всех, в тайном желании отбросить мораль и отдаться саморазрушению? У его желания есть причина. А ты почему любишь играть?

Я откашлялся, встал увереннее. Кажется, впервые он обратился ко мне с такой длинной речью – и даже больше, помогал вжиться в роль. Я стоял парализованный, пытаясь угадать правильный ответ.

– Наверное…

Мне вспомнилось чувство, возникшее у меня во время первого школьного спектакля, когда мне было тринадцать. Я играл одного из братьев в «Виде с моста». Слышать аплодисменты в конце было приятно, но куда сильнее мне запомнилось, как завороженно зрители наблюдали за мной, как они смотрели и видели меня и как по-особому текло время, пока я был на сцене.

– Просто играть мне нравится больше всего, чем я занимался раньше.

– Этого недостаточно. Джованни без Аннабеллы чувствует себя неполноценным. Что тебе дает актерство?

Несколько секунд мы оба молчали.

– Чувства, наверное.

– Чувства?

– Мы с мамой часто смотрели старые фильмы. Однажды по телевизору показывали «Трамвай „Желание“». Поначалу было скучно, но, когда на экране появился Марлон Брандо, я что-то почувствовал. И захотел так же.