– Доброе утро, мистер Кристмас слушает.

– И вам доброе утро, – сказал мужчина. – Только что звонила женщина по имени Руби. Насколько я понимаю, с таксофона в Бедфорд-Хиллз.

– Что она сказала?

– Сказала, что у нее нет денег. По-моему, это самое важное.

– Она мой друг, – сказал мистер Кристмас.

– Это та самая Руби, с которой вы должны были иметь дело в Нью-Йорке? – уточнил мужчина.

– Она самая. Мы познакомились. Это был довольно поучительный проект. Многие наши конкуренты отправлены в отставку. Причем Флинн со своей командой проделали бо́льшую часть работы за нас. Руби, безусловно, была самым ярким событием той моей командировки. Сейчас она отбывает пожизненное заключение в Бедфорд-Хиллз, штат Нью-Йорк, за убийство двух и более человек. Она признала себя виновной. Полагаю, заключила досудебную сделку в обмен на неприкосновенность своей матери.

– Она убивала людей вместе со своей мамой?

– Только один раз. Руби и ее мать убили ее отца, Джозефа, и спрятали его тело в доме. Впоследствии они никогда не говорили об этом. Ее мать уверяла всех, что отец ушел из дома и сбежал куда-то в Канзас. Я думаю, что-то сломалось у нее внутри, когда она убила своего отца. Удивительная молодая женщина… Руби по-своему любит свою мать. Она защищала ее. В том-то все и дело, что Руби защищала свою мать. Что еще она сказала?

– Сказала, что ее интересуют две картины Брандо. «Погоня» и «Одноглазый Джек».

На линии повисла тишина.

Мужчина отрешенно смотрел на океан.

– Вам это о чем-нибудь говорит? – спросил он.

– У этих фильмов есть много общего. Брандо играет главную роль в обоих из них. И в обоих ключевым элементом сюжета является побег из тюрьмы.

– Мы теперь освобождаем людей из тюрем? Бесплатно? – спросил мужчина.

– Деньги – это еще не всё, – ответил мистер Кристмас.

– Но куда же без денег? И мы не вламываемся в тюрьмы. У нас узкоспециализированный бизнес – должен ли я напомнить вам, что мы профессиональные киллеры?

– Полагаю, я всегда могу ликвидировать пару-тройку сотрудников исправительной системы, находясь там, если вам от этого станет легче…

– Дело не в этом. Это огромный риск.

– Дайте мне подумать, – сказал мистер Кристмас. – А пока я думаю, будьте так любезны забронировать мне билет на самолет до Нью-Йорка.

Мистер Кристмас дал отбой.

Мужчина вытащил из уха наушник гарнитуры, отпил кофе и улыбнулся, глядя на голубой горизонт.

Тогда я этого еще не понимал, но призрака я пробудил сам, своими руками – в ту ночь, когда увидел висящее над нашей кроватью тело Луанны. Я несся через лес, не разбирая дороги, с одной только мыслью: если поторопиться, успею ее спасти. Споткнулся об узловатые корни, рухнул в сухие листья; легкие горели, как после марафона. Я распахнул дверь хижины, и из груди вышибло весь воздух. Не успел. Я понял это сразу, но все равно подскочил к кровати, выхватил нож и перепилил веревку, а потом долго держал тело на руках, тряс, пытаясь вдохнуть в нее жизнь, прятал лицо в подоле ее платья. Но Луанна умерла. Я опустил тело на пол, задрал голову на дыру в крыше, через которую виднелись звезды, освещающие хребет Уосатч, и заревел, взывая к Богу, в которого не верил. Потом рухнул на колени, но, хотя тело мое продолжало сотрясаться от рыданий, я уже понимал, что это безнадежно. Посотрясавшись у изножья кровати еще немного, я поднял глаза на своего учителя, Джонатана Дорса. Его лицо напоминало посмертную маску.

Я сел на корточки, и реальность приобрела четкие очертания, словно кто-то подкрутил линзу. Над головой нависла камера. Лампы на штативах, как осадные орудия, били в меня лучами света. За ними, занимая все свободное пространство хижины, толпилось без малого двадцать человек, одетых во все черное. Кульминационную сцену «Человека из леса» начали снимать в десять утра. Теперь была полночь. Джонатан буркнул что-то моему менеджеру, Ванессе, и та попросила съемочную группу выйти. Хижина быстро опустела, остались только Джонатан, Несс и я.

Джонатан медленно подошел к кровати – каждый шаг сопровождался отвратительным скрипом половиц, заставляя меня морщиться, – выволок из-под стола деревянный стул и сел; его лысая голова нависла над безжизненным лицом манекена, играющего Луанну.

– Та ночь в Консерватории, – сказал он.

– Знаю.

– Настоящий подарок для этой сцены.

Я посмотрел в его крабьи глаза.

– Так используй его, – сказал он, отсекая каждое слово, словно скальпелем. – Вернись туда.

Я зажмурился, даже дышать перестал от мысли, о чем он просит, и попытался вернуться в ту ночь двадцать с лишним лет назад, в темные залы моей альма-матер. Невидимые руки тянули меня по коридору, манили в открытые двери Зала № 1.

– Запах, – произнес Джонатан.

Пыль, растопленный воск. У меня затряслись руки – куда там фальшивым слезам, которые я только что давил на камеру. Хорошо. То что нужно.

– Музыка.

В ушах зазвучал хор, реквием из динамиков, закрепленных на бетонных колоннах главного репетиционного зала.

– Теперь смотри.

Я помотал головой.

– Надо.

Стоило мне представить полутемную сцену Зала № 1, как его голос куда-то уплыл; не открывая глаз, я повернулся к свисающему с потолка обрывку веревки, с которой срезал манекен.

– Для него это слишком, Джонатан, – сказала Ванесса.

– Не встревай! – прорычал я на среднезападный манер голосом своего персонажа, Харрисона.

– Капец, – выдохнула она и, шурша утепленной паркой, вышла из хижины.

– Перенеси его сюда, – сказал Джонатан. – Иначе ничего не получится.

Я распахнул глаза и увидел над кроватью тело – другое тело, тело из той ночи двадцать лет назад. В глазах защипало и отчаянно захотелось отвернуться, но Джонатан был прав: я должен был это увидеть.

– Вспомни, что ты сделал, – прошелестел он.

Я закусил губу, стиснул в руках пропитанные искусственной кровью простыни, и желудок скрутило от боли, словно лопнул какой-то орган. Джонатан задвинул стул на место. Где-то отрывисто прозвучала команда. В хижину хлынула съемочная группа.

– На исходные!

Несколько секунд – и меня вновь окружили люди; мне поправили грим, Луанну снова подвесили над кроватью. Но сам я оставался в Консерватории и, до крови закусив губу, пытался удержать боль внутри в ожидании нужного момента. Кто-то – должно быть, ассистентка Несс – подвел меня к двери. Пришлось собрать все силы, чтобы не броситься ей на шею, умоляя увести меня отсюда. Но шестеренки уже завертелись, и машина, моя возлюбленная и мучительница двух последних десятилетий, пришла в движение.

– Звук.

– Звук идет.

– Камера.

– Камера идет.

– Начали.

Спустя несколько часов я все еще был в хижине. Мне разрешили остаться на ночь – провести свои ритуалы, попрощаться с персонажем. Я вытер с пола искусственную кровь, сложил костер, чтобы сжечь манекен. Потом сбрил фронтирную бороду Харрисона, и в облупленном зеркале в углу хижины проступило незнакомое лицо – лицо Адама. Юноши, с которым мы, возможно, когда-то были знакомы.

Финальный дубль Джонатан оставил без комментариев, из чего я заключил, что справился. Когда мы закончили, вся команда, не сговариваясь, разразилась аплодисментами. Это была моя последняя сцена в фильме. Брайс, режиссер, обнял меня за плечи и выдал целую речь. Радостные возгласы, свист. Я словно стоял перед расстрельной командой. От меня ждали реакции – слов благодарности, ответных аплодисментов, да хотя бы улыбки. Но после возвращения в Зал № 1 изображать радость было все равно что ходить со сломанной ногой. После съемок я всегда дарил съемочной группе какие-нибудь памятные подарки, чтобы расстаться с коллегами по площадке на хорошей ноте, показать, как ценю нашу совместную работу. Это не могло загладить моего поведения на съемках, когда, вжившись в роль, я напрочь игнорировал их существование, но мне важно было, чтобы они понимали: что бы я ни делал ради подготовки к роли, каким бы странным или отталкивающим ни казалось мое поведение, мы собрались с одной целью: создать выдающееся кино.