– Благослови тебя Бог за это!

– Но я не мог этим ограничиться. Что, если пропажу обнаружат еще до отъезда, – какой переполох может тогда подняться! Эту опасность следовало предотвратить. И я это сделал.

– Каким же образом, Дагоберт?

– Я взял с собой вторую шкатулку, и копия заняла место оригинала. Никто не смог бы заметить подмены. Я быстро спрятал свою находку в безопасном месте, так что «супруги» еще и суп не доели, как я уже снова оказался в зале и с должной тщательностью проследил, чтобы их обслуживали безупречно. Они остались очень довольны. После обеда парочка решила сразу уехать, не оставшись даже на послеобеденный отдых, а я, помогая выносить их багаж, имел счастье получить золотую крону в качестве щедрых чаевых. Я горжусь этой монетой и собираюсь оправить ее, чтобы носить на цепочке. Думаю, для меня это будет не просто приятная память, а почти что орден.

– Для меня напоминанием будешь ты сам: всякий раз, когда мы увидимся, я буду вспоминать, чем тебе обязан!

– Обманным путем получив доступ в чужой номер и копаясь в личных вещах графини, я на секунду задумался: имею ли я право так поступать? Ведь, по сути, я сам преступаю закон, не говоря уж о моральной стороне вопроса. Но я прогнал от себя эти непрошеные мысли. Здесь речь шла не о какой-то материальной выгоде. Ни в каком другом случае я, возможно, так не поступил бы, но сейчас иного выхода просто не было. Переговоры с беглецами могли провалиться, предложение о компенсации, независимо от ее щедрости, могло быть отвергнуто. Мне нужна была абсолютная уверенность в том, что шкатулка будет возвращена. Это исключительный случай в моей биографии. Я беру этот грех на себя и несу за него полную ответственность.

– И я, разумеется, вместе с тобой!

– Графиня никогда не узнает о том, что произошло. Вероятно, она попытается открыть шкатулку только в Париже. Подделка ведь тоже заперта, а ключ я, разумеется, не приложил. Впрочем, эту шкатулку будет открыть нетрудно. Подозрения у графини это вряд ли вызовет; к тому же, пока доберется до Парижа, она побывает в стольких отелях и повстречает столько слуг, что вряд ли вспомнит о коридорном Жане из Санкт-Гильгена.

– Единственное, ее может удивить то, что запертая шкатулка окажется пуста. Если бы я знал, Дагоберт, то приготовил бы некоторую сумму денег или несколько украшений, чтобы ты мог что-то положить туда.

– Я положил кое-что другое, и полагаю, что тебе это понравится. Когда графиня наконец откроет шкатулку, ее ожидает изящный сюрприз.

– Сюрприз?

– Да, сюрприз, который вряд ли оставит ее равнодушной. Наверняка вы с графиней больше не встретитесь и не поговорите. Однако кое-что все же необходимо довести до ее сведения. Именно это я и устроил. В шкатулке она найдет письмо.

– Письмо?!

– Да. Позволь я сам зачитаю тебе черновик; мои каракули трудно разобрать. Итак: «Ваше сиятельство, высокочтимая госпожа графиня! Поскольку Вы соизволили внезапно отбыть из Вены, по-видимому, желая тем самым преподнести своему супругу сюрприз, а сам он не хочет личным вмешательством нарушать Ваши планы, он уполномочивает меня передать Вам от его имени наилучшие пожелания. При этом имею честь уведомить Ваше сиятельство, что Ваш супруг позаботился о том, чтобы во время путешествия Вам всегда хватало средств на жизнь, подобающую Вашему положению. Центральный банк уполномочен обеспечивать все Ваши потребности – повторяю, лишь пока Вы живете за границей.

Позвольте присоединиться к пожеланиям Его сиятельства и от всего сердца пожелать Вам счастливого пути, с чем имею честь оставаться Вашим всепокорнейшим слугой. Дагоберт».

– Блестяще, мой друг! По крайней мере, теперь они поймут, что им не удалось меня одурачить.

Граф Анцбах был слишком деликатен, чтобы выразить свою глубокую благодарность в какой-либо материальной форме. Однако Дагоберт был очень горд, когда несколько дней спустя все стали поздравлять его с высокой наградой, которой он удостоился. В официальных источниках было опубликовано сообщение о награждении господина Дагоберта Тростлера орденом Железной короны. Без всякого налогового обременения.

© Артём Лисочкин, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2026

С Руби Джонсон точно что-то не так.

Так говорила ее бабушка.

В последнее время Руби частенько припоминались эти бабушкины слова. Она давно уже не маленькая. Ей двадцать два года. Она теперь старше, определенно мудрее и, наверное, лучше понимает себя. Руби вообще нередко приходилось убеждаться в том, что она не такая, как все остальные люди. Особенно в подобные моменты.

Времени было уже к полуночи. Стоя за кухонным столом, Руби помешивала кофе в чашке на кухне, которая была почти вдвое больше всей ее собственной квартиры. Кухня представляла собой часть таунхауса[497] стоимостью в тридцать пять миллионов долларов в Верхнем Вест-Сайде Манхэттена. Хозяева, Чед и Лара Пуллер, могли вернуться уже в абсолютно любой момент. Они были из новых клиентов Руби. Она работала у них всего пару месяцев. Наверху, в своих просторных и дорого обставленных спальнях, крепко спали шестилетняя Клара и Зара, которой недавно исполнилось три годика. Примерно сорок процентов работы Руби приходилось на присмотр за детьми. В основном же она работала горничной и уборщицей у всяких состоятельных и влиятельных обитателей Западной Семьдесят четвертой улицы. Чтобы купить здесь дом, нужно быть очень богатым. Плюнь в любую сторону, и обязательно попадешь в успешного бродвейского продюсера, пластического хирурга, генерального директора компании из области высоких технологий или еще какую-нибудь фигуру из списка «Форчун-500»[498]. В любое время дня и ночи у тротуаров можно обнаружить автомобили на общую сумму от двенадцати до тридцати миллионов долларов.

Эти люди жили здесь уже поколениями. Обладатели старых нью-йоркских денег, а не жалкие скоробогатеи, сколотившие состояние на трущобной недвижимости и изображающие из себя миллионеров, – эти люди были реально богаты.

Безумно богаты.

А то, что Руби допускалась в их дома присматривать за детьми, мыть полы и стирать белье, объяснялось тем, что некоторые из них всё еще помнили, что Руби – одна из них.

Или, по крайней мере, некогда была.

Что она не какая-то там пришлая. Что она из их круга.

Или же так они думали.

Когда-то у семьи Руби тоже водились деньги.

По крайней мере, ее отец хотел, чтобы люди в это верили.

Руби определенно считала, что принадлежит к таким людям.

Только вот бабушка Руби считала иначе.

Помешивая кофе, Руби смотрела на темную жидкость, на свое собственное отражение, теряющееся в закрутившейся спиралью кофейной пенке в центре чашки. И припоминала свою бабушку.

Еще маленькой девочкой Руби сидела на холодных плитках в большом холле дома своих бабушки с дедушкой и подслушивала разговоры взрослых в гостиной.

– С Руби точно что-то не так, – говорила ее бабушка, умная и проницательная женщина.

– В каком это смысле «не так»? Она тихая. Может, немного застенчивая. Но с ней всё в порядке, – возражала ее мать.

Стоило ей заговорить, как Руби уловила в голосе у матери нотки недоверчивого отрицания. Такое легкое подрагивание в горле выдает людей, которые в глубине души и сами знают, что их собеседник абсолютно прав, да только всячески пытаются закрыть на это глаза. Руби знала, даже в тогдашнем своем десятилетнем возрасте, что бабушкино заявление задело мать куда глубже, чем та была готова показать. Воспоминания Руби о бабушке наверняка были смешанными из-за ее невинного юного взгляда на вещи, отчего чуть ли не все виделось в розовом свете, но все-таки были достаточно четкими. Бабушка всегда носила тонкие золотые цепочки, прячущиеся в обвисших складках кожи у нее на шее. Одевалась только во все черное, как будто постоянно носила траур по кому-то, давным-давно потерянному где-то неизвестно где. Вставная челюсть у нее шаталась, придавая ее словам пощелкивающие, шипящие и чмокающие звуки.