Потом шум. Он поет, запинаясь, «С днем рожденья тебя», и слова выходят исковерканными, как будто он боится неправильно их произнести.

Полная хрень. Совершенно натуральная хреновейшая хрень. Не наступил еще ее день рождения — целых четыре дня до него…

Еще один судорожный вздох.

Не может этого быть. Это ошибка.

Она смаргивает слезы и пристально смотрит в угол. Он готовится к заключительному аккорду — опустив голову, еле слышно бормочет какие-то слова. Но ноет он не ее имя, чье-то другое. Андреа.

О, слава богу.

Он ведь это понял, правда? Что это ошибка? Что она не должна здесь находиться — здесь Андреа должна находиться. Это Андреа должна быть привязана к стулу в мерзкой комнатушке, полной грязи, пауков и вони от дохлых мышей. Он ведь понимает.

Она пытается сказать ему об этом, но рот заклеен клейкой лентой, и выходит одно лишь мычание.

Она не Андреа.

Она не должна здесь быть.

Он снова становится за камеру, пару раз откашливается, прочищая горло, делает глубокий вдох и облизывает губы.

— Скажи «сыр»! — Его голос звучит как у ведущего в детской телевизионной передаче.

Еще одна вспышка, наполняющая ее глаза жгучими белыми точками.

Это ошибка. Он должен это видеть. У него совсем не та девочка, ее он должен отпустить.

Она мигает. Пожалуйста. Это нечестно.

Он выходит из-за камеры и трет рукой по ее глазам. Потом какое-то время смотрит на свои ботинки. Еще раз глубоко вздыхает.

— Подарки для именинницы! — С грохотом ставит обшарпанную коробку с инструментами на шаткий стол, стоящий рядом с ее стулом. Стол покрыт коричневыми пятнами. Как будто кто-то много лет назад разлил на него «Райбину».[10]

Но это не «Райбина»…

Ее губы сжимаются под клейкой лентой, из-за слез комната расплывается. Воздух, застрявший у нее в горле, превращается в короткие, резкие, дрожащие рыдания.

Она не Андреа. Это ошибка.

— У меня… — Небольшая пауза, пока он переступает с ноги на ногу. — У меня есть нечто особенное… только для тебя, Андреа.

Он открывает ящик с инструментами и достает клещи. Ржавые металлические зубья сверкают в полумраке.

Он не смотрит на нее, он горбится и надувает щеки, как будто его вот-вот должно вырвать. Вытирает рот рукой. Снова пытается выдавить улыбку:

— Ты готова?

Из стоящего на кухонном рабочем столе радио бубнит радиостанция «Олдкасл ФМ».

— …правда, это было клёооооово? У нас на часах восемь двадцать пять, и с вами Великолепный Стив со своей передачей «Завтрак за Рулем, или Утренняя Бонанза»! — Скрипучий автомобильный гудок, нечто в стиле клаксона старомодного кабриолета.

Я отсчитал десятками и пятерками тридцать пять фунтов и бросил их на письмо с напоминанием из Управления связи. Потом покопался в кармане и добавил недостающую сумму мелочью. Сорок фунтов восемьдесят пять пенсов. Этого вполне хватит, чтобы письма от Ребекки перенаправляли на мой почтовый ящик еще один год.

Улов за эту неделю не очень богат: каталог модной одежды, три письма с просьбой о благотворительных взносах и письмо из «Ройал Бэнк», пытающегося впарить кредитную карту.

Простой белый конверт с дешевой маркой и адресом, напечатанным на наклейке:

Адрес напечатан на пишущей машинке, а не на лазерном принтере. Буквы пробили бумагу, а буква «е» выскочила над строкой. Остальные тоже прыгают туда-сюда.

Чайник забурлил, собираясь закипать, и наполнил воздух горячим паром.

Я взял полотенце и прорисовал на запотевшем стекле окошко — капли воды стекли по стеклу и собрались в небольшие лужицы на заплесневело-темной оконной раме.

Сад на заднем дворе представлял собой переплетение рваных силуэтов. Солнце — огненный мазок на горизонте — раскрашивало Кингсмит золотом и глубокими тенями: затянутые холодным туманом муниципальные дома; покрытая лишайником волнистая черепица; блестящие покатые крыши; начальная школа, огороженная забором из металлической сетки. Все приземистое и мрачное. Окна ярко светятся.

— Ха-ха! Совершенно верно, наступило время Лотереи Смирительных Рубашек, и Кристин Мерфи думает, что ответом будет «Острое полиморфное психотическое расстройство». — Электронное кряканье. — Кажется, голоса в голове дали вам неверный совет, Кристин. Возможно, повезет в следующий раз!

Под моими пальцами грубая поверхность коробки для сигар. Она чуть больше старомодной коробки от видеокассеты и украшена кем-то уже достаточно взрослым, кому можно доверить ножницы с закругленными концами и клей. Почти все блестки облетели много лет назад, и былое великолепие больше походит на грязь, чем на что-либо другое, но тут уже, как говорится, дорог не подарок, дорого внимание. Самый подходящий размер для хранения самодельных открыток-поздравлений с днем рождения.

Открыл крышку. Древесный запах старых сигар начал бороться с запахами кухонной плесени и еще какой-то дряни, которой воняет при неисправной сливной трубе под раковиной.

Прошлогодняя поздравительная открытка лежала поверх небольшой стопки других. На поляроидном снимке — квадратик фотографии на белом пластиковом прямоугольнике — небрежным почерком написано «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!». Штуковина на самом деле древняя. «Поляроид» сейчас даже фотопленку не производит. В верхнем левом углу нацарапана цифра «4».

Я взял последний конверт и кухонным ножом разрезал прямо по сгибу. Извлек содержимое. На поверхность кухонного стола, словно в снегопаде, высыпались темные хлопья — это было что-то новое. Они пахли ржавчиной. Некоторые упали на край чайного полотенца и, растворившись во влажной ткани, расцвели на ней крошечными красными цветами.

О господи…

Нынешняя фотография приклеена на обычную белую картонку. Моя маленькая девочка. Ребекка. Привязана к стулу в каком-то подвале. Она была… Он снял с нее одежду.

На мгновение я закрыл глаза. Костяшки пальцев пронзила боль, а зубы сжались так сильно, что зазвенело в ушах. Ублюдок. Мерзкий, проклятый ублюдок.

— Оставайтесь с нами, ребята, потому что у нас еще один, самый последний прикоооооольный звонок — но это после новостей! А сначала — Тэмми Уайнетт[11] со своим шлемодробильным причесоном и незабываемым хитом всех времен «Поддержи своего парня»! Отличный совет милым дамам. — Еще один веселенький гудок.

Бледная кожа Ребекки испачкана кровью, изрезана, вся в ожогах и синяках. Ее глаза широко раскрыты. Она кричит под залепляющей рот клейкой лентой. В углу фотографии выцарапана цифра «5».

Пять лет с тех пор, как она исчезла. Пять лет этот ублюдок пытает ее и делает фотографии, чтобы доказать это. Пять открыток с днем рождения, и каждая новая ужаснее предыдущей.

Выпрыгнул тост, наполнив кухню запахом горелого хлеба.

Глубокий вдох. Еще один глубокий вдох. И еще.

Я положил открытку номер пять в коробку, поверх остальных. Закрыл крышку.

Ублюдок…

Сегодня бы ей исполнилось восемнадцать.

Я взял нож и почистил над раковиной пригоревший тост. Тэмми Уайнетт тоже затянула свою песню. Намазал тем же ножом масло, и оно стало желтовато-серым. Потом два куска из пластиковой упаковки с сыром из холодильника, запил чаем с молоком и бросил в рот пару противовоспалительных таблеток. Разжевал. Старался не трогать два шатавшихся зуба слева вверху. Кожу на щеке стянуло, она опухла и саднила. Мрачно посмотрел сквозь протертое на окне прозрачное пятнышко.

Когда солнце наконец поднялось из-за холмов, свет, вспыхнув, осветил Кингз-ривер, превращая Олдкасл в лоскутное одеяло из синих и оранжевых кусков. Вдали над городом нависал Касл-хилл — широкое гранитное лезвие с отвесной скалой на одной стороне и крутыми, мощенными булыжником, извилистыми улочками — на другой. Выстроенные из песчаника викторианские здания покрыты пятнами цвета засохшей крови. На самой вершине холма, словно сломанные зубы, торчат разрушающиеся укрепления замка.