– Вряд ли он намеренно осмелился так сделать, – задумчиво проговорил Кэмпион.

– Может, и нет, – бодро откликнулся экс-инспектор. – Но в любом случае получилось неловко. По моему мнению, мистер Конрад напрашивается на проблемы, и я не удивлюсь, если он их получит.

Кэмпион, потрясенный, смотрел на собеседника.

– Нет-нет! – горячо возразил он. – Нет.

Блест сощурился:

– У вас точно что-то в рукаве припрятано. Я еще утром сообразил. Но можете не говорить. Рано или поздно все равно узнаю. Дело только еще начинается, чует мое сердце.

Мистер Кэмпион вздохнул. Его худое лицо казалось усталым.

– Вы ошибаетесь, – возразил он и после небольшой паузы тяжело добавил: – Во всяком случае, я всей душой на это надеюсь.

Мой дорогой Кэмпион, – вывели наискось неловкие пальцы дяди Уильяма. – После вашего неожиданного дезертирства я тщательно проверяю всю свою почту, собирая каждую крупицу доходящей до меня информации. Не сомневаюсь, вы знаете, что делаете, и у вас есть важная причина, чтобы столь эффектно удалиться. Хотелось бы услышать о ней от вас, когда мы вскоре встретимся. Я вам абсолютно доверяю, как и всегда, и знаю: вы вполне способны найти удовлетворительное решение для той проблемы, с которой мы столкнулись.

К сожалению, в настоящее время Белые Стены не назовешь тихой гаванью. Велосипед Конрада, как я сегодня видел, все еще стоит в гардеробной, а значит, нам по-прежнему угрожает его визит. По-моему, это угнетает Линду: она не такая веселая, как обычно.

Ив очень интересная девица. Раньше я с женщинами был запросто, но с ней, признаюсь, никак не разберусь. Я уверен: у нее есть тайна. Все время одна, хандрит, – в ее возрасте такое поведение неестественно. В тысяча девятьсот двадцатом (вы просили разузнать именно про это время) ей был один год и она жила со своей матушкой в Пуле, а Джимми работал на континенте. Потом Ив отдали в монастырскую школу на западе, а когда ей было восемь лет, мать умерла. С того времени она жила с гувернантками, а потом, два года назад, Джимми уступил ее требованиям и позволил поступить в художественную школу в Лондоне. Она там отучилась, и теперь ходят разговоры насчет дальнейшего обучения в Париже. Судя по тому, каким я помню Париж, туда не годится отпускать молодую девушку без сопровождения, но, я уверен, город с тех пор сильно изменился. Война принесла и печаль, и очищение. В случае Парижа жаль, если так, но что поделать.

Вернусь к девушке. Меня удивляет ее апатия. В семнадцать человек обычно легок на подъем, рвется с поводка, кровь кипит в жилах, а она не очень-то и хочет дальше учиться искусству, говорит об этом без всякого энтузиазма. Я ее в конце концов дожму – осторожно, конечно, но пока она для меня загадка.

Джимми приезжает каждый день и тает прямо на глазах. Иногда кажется, что он держится только из-за работы и благодаря неукротимому мужеству.

То и дело залетает Петри – на новой старой машине, поскольку прежняя отправилась на покой, причем намного позже, чем следовало. Один раз был Ричард Пойзер; никак не заставлю себя ему доверять. Он приехал к ланчу и очень расстраивался из-за дурацкой статейки, которую какой-то дрянной газетчик уговорил Конрада подписать своим именем. Я читал и, признаться, ничего такого в ней не увидел, но и Пойзеру, и Джимми она сильно досадила. Конечно, люди склонны забывать, что Искусство сурово к своим служителям, и когда человек, вроде Джимми Сьютейна, страдает от переутомления, то ему легко «принять куст за медведя»[230], выражаясь словами моего великого тезки.

Сквайр Мерсер с типичным для него отсутствием чуткости – я, скорее, назвал бы это ужасным эгоизмом – улетел в Париж на какое-то мероприятие, но должен вернуться до конца недели или даже к похоронам.

Единственные, кто здесь счастлив, – малышка и ваш человек Лагг. Он справляется настолько, насколько можно было ожидать, и очень подружился с маленькой Сарой, которую упорно называет молодой хозяйкой. Такое обращение им обоим, по-видимому, очень нравится. Иногда я слышу в нем некоторое поддразнивание, но девочка за столь короткое время сильно к нему привязалась, и это говорит о том, что у него доброе сердце. Подобное достоинство, на мой взгляд, с лихвой искупает любые недостатки.

Хотя они, когда тренируются открывать гостям двери и отвечать на звонки, поднимают страшный шум, Линда вроде бы им довольна. Лагг, несомненно, вносит нотку веселья в этот дом, полный грусти и печали.

Надеюсь увидеть вас на похоронах Хлои Пай. (Какой морокой, наверное, была она при жизни, да и после смерти то же самое. De Mortius![231])

Я поеду в город с Джимми. Родственница покойной, очень простая особа (вы, кажется, встречались), проявила почти болезненное упрямство, требуя, чтобы все, кто как-то связан со смертью Хлои и с ее работой, непременно были на похоронах. Джимми, естественно, изо всех сил старается ничем ее не обидеть, и, я так понимаю, ведущие актеры из моего шоу, а также остальные будут сопровождать гроб к месту последнего упокоения. Я очень надеюсь, что вы тоже исполните свой долг и придете. Мы все будем следовать за катафалком до кладбища, а затем ненадолго вернемся в дом. Я высказался против последней затеи, поскольку мы, слава богу, не близкая родня, но славная миссис Поул непоколебима, а Джимми желает ей угодить, и это очень мудро. Значит, надеюсь увидеть вас на Порталингтон-роуд, сто один, завтра, в пятницу, без пяти два. Не разочаруйте нас. Я так вас нахваливал Джимми, что теперь чувствую за вас ответственность.

Всего наилучшего, дорогой мой мальчик.

Вечно ваш,

Уильям. Р. Фарадей

P. S. Открыл уже запечатанное письмо после прогулки по саду, где обнаружил нечто довольно странное. Допускаю, что речь идет всего лишь о каком-нибудь деревенском романе, но передаю все как есть. Отклонившись от обычного своего маршрута вокруг цветочных клумб и озера, я углубился в заросли. Есть там несколько очень красивых деревьев, их вид напомнил мне о том, как в детстве я лазал за птичьими яйцами. Хотя для этого уже не сезон, я решил испытать удачу и проверить, сохранил ли былую зоркость. Скажете – глупая мысль, и я соглашусь, но притом удачная. Вскоре я заметил в развилке молодого вяза, совсем невысоко, гнездо дрозда. Я сунул туда руку и вытащил не что иное, как свернутую бумажку! Это был обычный белый листок с запиской, нацарапанной карандашом, причем, видимо, в большой спешке, и узнать почерк я не смог бы, даже будь он мне знаком, что маловероятно. Я переписал слова в свою записную книжку и прилагаю эту страничку. Записку я положил на место, поскольку решил, что лучше ее не забирать, но почерк запомнил очень хорошо и, можете на меня положиться, буду смотреть в оба.

У. Ф.

Записка, переписанная торопливой рукой дяди Уильяма на листок из блокнота, была очень краткой и одновременно содержательной.

На другой стороне листка он написал пояснение:

Найдено в поместье Белые Стены во второй половине дня вторника, в птичьем гнезде, что в развилке дерева, стоящего в четверти мили от границы поместья (расстояние определено приблизительно).

Само же послание состояло из одной строки и, хотя и нацарапанное кое-как, было очень выразительно:

Я люблю тебя. Люблю, люблю.

Из-за цветочных запахов воздух в маленькой комнате с эркерным окном и громоздкой мебелью казался спертым. Приторно-сладкий аромат затопил весь дом, частично перебивая другие запахи – еды из кухни, камфары, мастики для пола и удручающий запах мокрых носовых платков. Повсюду лежали лепестки цветов – на полу «под паркет» в столовой, на ковре «под китайский» в гостиной, на дорожке «под персидскую» в прихожей. Были они и на лестнице, по гладким красным ступеням которой меньше часа назад не без риска вынесли затейливо отделанный гроб с посеребренными ручками.