Все кончилось. Хлоя Пай ушла навеки. Страшная желтая земля на кладбище разверзлась и приняла ее. Толпа, привлеченная ее именем, профессией, необычной смертью, известностью тех, кто пришел с ней попрощаться, ушаркала прочь, спотыкаясь о чужие могилы и читая надписи на самых помпезных памятниках.

Кэмпион стоял в гостиной у камина, чуть нагнув голову, чтобы не упираться в настенный канделябр. Народу в эту комнату, как и в другие две, набилось как сельдей в бочку, но никто ни завел беседу, ни пытался скрасить неловкое положение. И все это мрачное сборище в черных одеждах уныло толклось в жуткой тесноте, задевая друг друга боками, спинами и животами. Лишь иногда раздавался чей-нибудь робкий и приглушенный голос.

Снаружи, на залитой солнцем деревенской улице все еще ждали несколько человек. Им было любопытно, но они держались тихо и скромно ввиду характера мероприятия. Торжественная минута, когда в путь двинулась медленным шагом процессия – черные лошади в серебристой сбруе и катафалк со стеклянными боками, заваленный цветами и украшенный старомодными плюмажами, похожими на метелки для пыли, – эта минута уже ушла в прошлое. Первый опыт миссис Поул в организации пышной церемонии закончился, но ей предстояло еще раз принять известных людей, пришедших на прощание.

В ближайших домах шторы на окнах первых этажей были опущены в знак уважения к трауру, но из-за легких тюлевых занавесок на вторых этажах таращилось множество любопытных глаз, а в соседнем доме время от времени поблескивали в лучах послеполуденного солнца стекла театрального бинокля.

Тщедушная горничная с траурной повязкой на рукаве черного платья и вспотевший официант, одолженный в ближайшем ресторане, пробивались через толпу с подносами, на которых стояли бокалы с ярко-алым портвейном и бледно-желтым хересом. Время от времени оба не слишком разборчиво бормотали что-то насчет «виски в столовой, если кто-нибудь из джентльменов пожелает».

Сьютейн стоял у камина, с виду вполне спокойный. Скулы у него обозначились сильнее, чем обычно, темные, ничего не выражающие глаза смотрели на толпу, и было непонятно, думает он о чем-нибудь или нет.

Дядя Уильям застрял в другом конце комнаты. Кэмпион разглядел позади двух черных шляп его неприлично румяное лицо и ярко-голубые глазки. Он не делал попыток подойти к Кэмпиону, потому что пришлось бы протискиваться мимо людей, окружавших миссис Поул и ее сына и дочь – полную, стесняющуюся своего жуткого черного костюма, но с юношеской стойкостью державшуюся рядом с матерью.

Миссис Поул торжествовала и была совершенно счастлива, но из роли не выходила, не позволяя переполнявшей ее радости испортить картину терпеливой и величавой скорби.

Казалось, неудобство и неловкость ситуации достигли апогея, но тут к Сьютейну пробилась какая-то женщина со стаканом в руке. Она встала прямо перед ним и странным вороватым движением приблизила свое лицо к его лицу. Вид у нее был лукавый и одновременно смущенный, и сцена получилась неприятная.

Кэмпион, глядя на женщину, испытывал отвращение и сам злился на себя за это.

Лицо у гостьи было бледное и оплывшее, а фигура – согбенная и худая. Свободный черный плащ не мешало бы почистить, но вуалетку приладила к шляпе чья-то очень умелая рука. Женщина смотрела на Сьютейна неподвижными маслянистыми глазами, и рот у нее зловеще кривился.

– Ну, Джимми, – сказала она. – Ты меня не знаешь, да?

Сьютейн уставился на нее с удивлением и, как заметил Кэмпион, с ужасом.

– Ева, – прошептал он.

Женщина рассмеялась и подняла стакан. Было ясно, что она очень скоро напьется.

– Малышка Ева собственной персоной, – подтвердила гостья. – Пришла в последний раз поглядеть на бедняжку – по старой памяти. Многое с тех пор изменилось – и у нее, и у меня, да и у тебя тоже, старина. Ты очень хорошо устроился, правда? Трудишься в Вест-Энде и все такое.

Говорила она негромко, но поскольку окружающие никаких разговоров не вели, то машинально слушали ее. Поняв это, Ева неожиданно резко повернулась к соседям. Им стало неловко, и кто-то начал что-то говорить другим. Ева вернулась к разговору со Сьютейном.

По ней было видно, что вскоре она утратит нормальный облик, будет двигаться развинченно и нести заплетающимся языком всякую чушь, но пока до этого не дошло.

Ева подошла к Сьютейну вплотную.

– Тебе, случайно, не нужна опытная актриса на амплуа хорошенькой субретки? – пробормотала она и неожиданно горько улыбнулась, заметив его испуг. – Да ладно, малыш Джимми, я шучу. Я теперь и по сцене-то пройти не смогу. Дрянь у меня дела. Сам же понимаешь.

Она рассмеялась и, казалось, собиралась и дальше откровенничать, но Сьютейн ее прервал. Таким взволнованным Кэмпиону его едва ли довелось видеть.

– Где ты сейчас живешь?

– Вместе с мамой. Ты ведь помнишь старую Эмму? – Ева легко перескочила на другую тему и продолжала доверительно, словно делилась секретами: – Живем с ней в трущобах, в Кенсингтоне. Ты подобную жизнь уже и позабыл. Помнишь, как вы с Хлоей и я с Чарли плыли на корабле? Славное было время – так давно.

Она замолчала, и Кэмпион, чувствуя, что Сьютейн смотрит на него, не отводил взгляда от стены.

Ева продолжила:

– Бедная Хлоя! Никогда не думала, что она меня опередит. Это мне пора в могилу. Я теперь уже никуда не хожу одна. И сюда не пришла бы, если бы меня не привезли. Славный мальчик: нашел меня, ее старую подругу, и привез с ней проститься. Он и обратно меня доставит. А иначе мне и не добраться. Вон он, вон там, Бенни Конрад. Никогда его раньше не видела. Мило с его стороны, правда?

Ее слабый невнятный голос стих, и она положила на запястье Сьютейну высохшую руку в облезлой лайковой перчатке.

– Что ж, пока, дружище. – Ева снова улыбнулась странной тусклой улыбкой, приправленной довольно отвратительным кокетством. – Может, как-нибудь выпьем за прошлые деньки?

То был даже не вопрос, но за безнадежным тоном крылась слабая надежда, которая, впрочем, тут же умерла, и Ева улыбнулась сама себе. Она поковыляла к Конраду, и толпа перед ней расступалась.

Сьютейн, побренчав монетами в кармане, бросил проницательный взгляд на старательно смотревшего в сторону мистера Кэмпиона и предпринял попытку отступления.

– Кэмпион, нам пора, – тихо сказал он. – Идемте.

Сыщик последовал за ним с удивительной неохотой. Они приблизились к миссис Поул, и тут возникла задержка.

К хозяйке, держа над головами гостей красиво обернутый букет, пробиралась горничная. Предосторожность была разумная, иначе букет помялся бы в толпе, но из-за нее появление девушки выглядело неуместно торжественно. Девушка подошла к миссис Поул одновременно с Кэмпионом и Сьютейном, и они услышали ее слова:

– Только что принесли, мэм. Посыльный сказал, опоздали с доставкой. Можно его отпустить?

Миссис Поул взяла тонкий пакет и разорвала его резким нетерпеливым движением, видимо не считая, что оно нарушает ее трагический образ. По полу рассыпалась большая охапка пурпурных фиалок, и дочь хозяйки, красная от смущения, нагнулась и стала их собирать.

В обрывках упаковки миссис Поул обнаружила карточку и прочла вслух надпись:

– «Хлое от Питера. Теперь мы сравняемся…»

Не поняв этой фразы, она повторила ее и стала вертеть карточку, словно на обратной стороне надеялась найти подсказку. Разочарованная, она пожала пухлыми плечами, обтянутыми черной тканью, и выбросила загадку из головы.

– Конечно же, это от какого-то знакомого, – проговорила миссис Поул. – У нее было много друзей. Жаль, так поздно доставили, а то положили бы с остальными. Джоанни, поставь их в воду. Если будет время, отнесу завтра на могилку. Так много цветов прислали! Где бы сейчас ни была Хлоя, думаю, она довольна. Уже уходите, мистер Сьютейн? Очень мило, что пришли. Хлоя была бы рада видеть вас всех. Бедная, бедная девочка!

Сьютейн пожал ей руку и сказал несколько слов, весьма уместных и удачных. Кэмпион, который и сам умел быть любезным, оценил его непринужденность и такт.