Злодей был окончательно приперт к стене. Он бросил быстрый взгляд куда-то вниз, затем так же мельком взглянул на револьвер и, наконец, сдался, перейдя от угроз к жалобам и мольбам.

Я дал себя уговорить. Для меня главным было вернуть деньги, и я действовал соответственно. Быстро обдумав все варианты, я решил, что неразумно загонять подобного человека в угол. Мне он не мог особо навредить, но мог запаниковать и броситься бежать, вынудив меня начать стрельбу. Это повлекло бы за собой долгие разбирательства. Не подходил мне и тот вариант, при котором я просто сдаю его полиции. Кто знает, вдруг он передумает признаваться и станет снова выкручиваться? В этом случае он спокойно отсидит свои несколько лет и освободится, так и не выдав места, где спрятаны деньги.

Я показал себя человеком сговорчивым, подтвердив, что я лицо не должностное и заинтересован вовсе не в том, чтобы его покарать. Следовательно, для него же лучше договориться со мной, нежели попасть в руки властей. Мне нужно лишь вернуть деньги, остальное мне безразлично, в отличие от полиции и суда. Пусть он вернет награбленное, а я докажу, что способен кое-что для него сделать.

Трудно оказалось убедить этого упрямца. Но в конце концов я добился желаемого. Швейцар повел меня в подвал и достал из тайника сверток с банкнотами. Я следовал за ним совершенно спокойно, поскольку он нес фонарь и был прекрасно освещен. Затем мы вернулись в его комнату. Я пересчитал. Все верно. Сто шестьдесят четыре тысячи крон. Четыре тысячи я оставил ему.

– Но, Дагоберт! – с упреком воскликнула госпожа Виолет.

– Я уже говорил, сударыня, что это было дорогое удовольствие, но я, конечно, возмещу эти деньги банку.

– Дело не в этом, Дагоберт. Разве такой образ действий не аморален?

– Возможно, но я обещал кое-что сделать для него, а в противном случае, возможно, не достиг бы цели. А обещание нужно держать, даже если оно дано мошеннику. Я оставил ему эту сумму, пожелав продолжить свой путь на виселицу в другом месте. И добавил, что, хотя и обязан немедленно уведомить о произошедшем власти, но пока повременю, так как боюсь не застать обер-комиссара на рабочем месте в такое позднее время.

Я еще договорить не успел, как этот малый уже растворился за дверью в ночной темноте. Я нашел в банке служащего и поставил караулить помещение, где обитал злодей, а затем поехал к вам. Я сделал свое дело. Всю грубую работу по поимке этого человека я охотно оставляю обер-комиссару доктору Риттеру фон Скрински.

Обед в доме Грумбахов прошел замечательно – впрочем, как всегда, когда в гостях бывал Дагоберт. После трапезы небольшая компания удалилась в курительную комнату. Хозяин дома быстро допил свой черный кофе и стал поторапливать гостя, поскольку они планировали вместе отправиться на заседание правления банка. Однако, к его удивлению, Дагоберт шутливо заявил, что не желает участвовать в общем собрании. В этот раз, мол, он предпочтет составить компанию уважаемой хозяйке дома. За это решение он был обласкан взглядом прекрасных глаз, а Андреасу Грумбаху пришлось отправиться на заседание одному.

Едва он вышел за дверь, как Дагоберт тут же стал серьезнее.

– Госпожа Виолет, я исполнил ваше приказание, но…

– Нет-нет! Это была моя нижайшая просьба, Дагоберт. Приказывать вам остаться я бы никогда не посмела…

– Милостивая госпожа, если бы я не мог читать вас как открытую книгу, то усомнился бы в собственном остром уме, а моим учителям стало бы за меня стыдно. Стоило мне сегодня появиться в вашем доме и тем более провести время за обедом, я уже прекрасно понимал по вашему лицу, что у вас на сердце какая-то забота. Ваше желание о чем-то поведать мне казалось настолько же сильным, насколько сильным было и ваше смущение. Не сомневаюсь, что, если бы я решил удалиться вместе с вашим супругом, вы бы украдкой дернули меня за фалду, чтобы удержать.

– Я действительно готова была пойти на это, но только в самом крайнем случае, Дагоберт.

– Хотелось избежать подобного развития событий, поэтому я и остался с вами. Итак, я выполнил ваше пожелание. Правда, здесь есть одно но.

– Какое но?

– От супруга не держат секретов, милостивая госпожа!

– Но если дано честное слово?

– Бывают ситуации, когда слово просто не следует давать.

– Вы правы. Но мне действительно нужна ваша помощь.

– Я весь внимание!

– Это случай величайшей важности.

– Он касается не вас?

– Не меня, но моей лучшей подруги. Подождите… сейчас без десяти семь. Она сама вот-вот будет здесь. Мы условились, что она придет в семь, чтобы поговорить с вами лично. Дело в том, что…

– Нет, госпожа Виолет, прошу вас, ничего не рассказывайте. Если я действительно хочу оказаться полезен, то следует быть осторожным с самого начала. Прежде всего, я должен избегать любой предвзятости. Я кое-что понимаю в том, на основании чего строятся свидетельские показания. Вы могли бы – конечно, совершенно случайно – обронить слово или выражение, которое создало бы ошибочное впечатление. Потом я легко мог бы запутаться, не понимая, основаны ли мои выводы на вашем рассказе или на рассказе вашей подруги. Поэтому я предпочту получить всю информацию непосредственно от этой особы.

– Так действительно будет лучше, – согласилась госпожа Виолет. – Я лишь скажу вам, о ком, собственно, идет речь. Это…

При упоминании имени ожидаемой гостьи Дагоберт округлил глаза.

– Черт возьми! Не знал, что эта девушка смогла так удачно выйти замуж! Ее супруг – один из великих, можно даже сказать, величайших людей империи! А я ведь хорошо знал ее, маленькую Кэти Грахт!

– Да, и она тоже вспоминает вас с удовольствием. Когда-то мы обе были артистками и играли одновременно в нескольких театрах. Она на несколько лет моложе меня.

В этот момент госпоже Грумбах доложили о прибытии гостьи. Обменявшись с Виолет полагавшимися поцелуями, та сердечно, как старого знакомого, поприветствовала Дагоберта. Он с нескрываемым удовольствием разглядывал изящную, элегантно одетую даму с золотисто-рыжими волосами и сияющими карими глазами.

Церемониться не стали, и Дагоберт сразу же перешел к делу.

– Ваше сиятельство что-то тревожит? – спросил он.

– Виолет вам уже все рассказала?

– Нет еще. Я хотел услышать историю из ваших уст, графиня.

– Это ужасное несчастье, господин Дагоберт, – начала она, и ее прекрасные глаза наполнились слезами. – Моя честь, моя репутация, сама моя жизнь поставлены на карту. Виолет обещала, что вы поможете, господин Дагоберт. Умоляю вас, спасите несчастную и, клянусь, невинную женщину. За мной нет грехов, а есть лишь их видимость, но эта видимость способна меня погубить!

– Рассказывайте, ваше сиятельство, но будьте откровенны и ничего не приукрашивайте!

– Мне нечего приукрашивать. Позавчера утром я посетила выставку в Доме художников. У меня был для того особый повод. Неделю назад, в день открытия выставки, мой муж присутствовал среди приглашенных. Я же не смогла тогда его сопровождать, поскольку чувствовала небольшое недомогание. Вернувшись, муж с восхищением стал рассказывать об одной картине – интерьерной работе художницы Ольги Визингер-Флориан[438]. Мне захотелось порадовать его, и я тут же задумала тайно приобрести для него эту картину.

– Я знаю это полотно, графиня. Оно и меня восхищает, поскольку отличается изумительной тонкостью и гармоничностью цветового решения. Я тоже справлялся о цене – восемь тысяч крон.

– Все верно, господин Дагоберт. Через четыре недели день рождения моего мужа, и я мечтала сделать ему сюрприз. Да и художницу продажа картины тоже порадовала бы. Мы с ней дружески общаемся, я бывала у нее в гостях на званых вечерах. Это явилось бы с моей стороны милым ответным жестом. Но прежде я хотела сама увидеть эту картину.

– Вы купили ее, ваше сиятельство?

– Куплю, если после случившегося у меня еще останутся на это средства. Мои беды не связаны с картиной.