«Теперь мне все ясно, господин барон! – перебил его я. – В отчаянной попытке удержаться несчастный инстинктивно ухватился за цепочку лорнета».

«Именно так и было. Я отвлекся на это, и тут противник, внезапно сильно дернувшись, выскользнул из моих рук. Он упал вертикально вниз головой на булыжную мостовую и затих. К своему ужасу я понял, что убил человека…»

Барон помолчал, а затем с обреченным видом продолжил: «Отец потребовал, чтобы мы немедленно скрылись. Что бы ни произошло, никто не должен узнать, что генерал от артиллерии, действительный тайный советник его величества, наследственный член палаты господ, кавалер креста Марии Терезии был избит пьяным студентом. Мы скрылись незамеченными и в ту же ночь подготовились к отъезду».

«И в ту же ночь вы написали письмо».

«Да… письмо, которое полностью меняло мою судьбу. Мне казалось, я тем самым выношу себе смертный приговор. Вы совершенно верно угадали мои мотивы, господин Дагоберт. На мне кровь. Это будет отягощать мою совесть всю жизнь. Хотя окажись я снова в подобной ситуации – не дай бог, конечно, чтобы она повторилась, – то поступил бы так же. Я отчетливо сознавал свою вину, но не знал еще, с какими последствиями произошедшего мне предстоит столкнуться в будущем. Уверен был лишь в одном: что не имею права втягивать в эту трагическую историю девушку с чистой и невинной душой».

«Однако, господин барон, полагаю, для вас лучше было бы добровольно принять все возможные последствия».

«Я искренне хотел это сделать, господин Дагоберт, но понял, что не могу. Огласка окончательно подкосила бы здоровье моего престарелого отца. Поэтому мы просто уехали. Единственное, что хоть как-то меня утешает, это то, что вдали от дома, во время долгого путешествия, мы с отцом стали ближе. Все, что стояло между нами, исчезло. Он признал мое право на самостоятельность, и теперь я, наконец, обрел независимость. Трагично, что эта долгожданная свобода, когда я ее добился, уже потеряла для меня всякую ценность».

«А не кажется ли вам, господин барон, что, кроме сыновних обязанностей, у вас есть долг еще перед одним человеком? Да, с вами случилось несчастье. Но вы не имеете права сознательно губить еще одну молодую жизнь. Какими бы ни были последствия той ночи на Зензенгассе, нельзя, чтобы они разрушили настоящее и будущее юного создания, которое, вам ли не знать, достойно любви и уважения. Мать мисс Элси, о чем вы, возможно, не знаете, скончалась».

«Нет, я не знал! Боже мой, что же теперь будет с Элси?»

«Она осталась бы в полном одиночестве, если бы одна дама, поистине благороднейшая из всех, не взяла ее под свою опеку».

«Нужно действовать! Я выезжаю в Вену сегодня же».

«Позвольте мне отправиться вперед в качестве вашего посланника, господин барон».

«Я был бы вам искренне за это признателен, господин Дагоберт!»

Мы распрощались, и я вернулся в Вену, чтобы выполнить свою миссию. Что произошло дальше, вы уже знаете, госпожа Виолет.

– Да, теперь я узнала всю цепочку событий, но и поняла, что вам угодно обращаться со мной как с марионеткой.

– Прошу о снисхождении, госпожа Виолет. Так было необходимо. Однако я все же хочу рассказать о дальнейших событиях нашему дорогому обер-комиссару. Итак, я в полной мере использовал свои полномочия и немедленно выступил в роли свата. Я рассказал всю правду, и слеза, блеснувшая в глазах мисс Элси, когда она дала согласие, стала самой прекрасной наградой за всю мою детективную карьеру. Неделю назад состоялась скромная свадьба. Роль матери невесты исполнила наша прекрасная хозяйка госпожа Виолет, а со стороны жениха присутствовал его превосходительство, генерал от артиллерии.

– Во всей этой истории меня удивляет лишь одно, Дагоберт, – заметил доктор Вайнлих, – что вы все-таки решили открыть нам всю правду!

– Я получил на это разрешение. Мне удалось убедить барона в том, что нет смысла носить в себе всю жизнь такую тайну. Пусть власти узнают и поступят так, как сочтут нужным. Отец и сын Пранки согласились со мной. Молодой барон поставил лишь одно условие: он не хотел, чтобы его медовый месяц омрачали полицейские или судебные допросы. Новобрачные отправились в кругосветное путешествие: барон решил показать жене все чудеса света, которые так восхитили его в предыдущей поездке. По возвращении он будет готов ответить за содеянное.

– Я действительно в затруднении, – признался обер-комиссар, – не знаю, как мне теперь поступить. Вы передали мне сведения на правах частного лица…

– Совершенно верно, но мы ничего не скрываем. Вот как я вижу дальнейшее развитие событий: вы конфиденциально доложите своему начальнику, что вам удалось раскрыть это темное дело. Тот сначала обрадуется, но после некоторых раздумий наверняка попросит вас пока никого больше в это не посвящать. Решиться на самостоятельные действия у него не хватит смелости, и он запросит указаний свыше. Тайный советник его величества, генерал от артиллерии оказался замешан в уличной потасовке – это не тот скандал, который стоит раздувать! Через некоторое время вас вызовут и сообщат, что в знак признания ваших выдающихся заслуг, учитывая, что у вас уже есть орден Франца-Иосифа, жалуют Железную корону III класса без уплаты пошлины[461]. Это будет наградой не столько за вашу проницательность, сколько за тактичное молчание. Тем самым вам будет сделан деликатный намек, чтобы вы продолжили хранить эту тайну. Готов поставить сто к одному, что все произойдет именно так!

Праздничный ужин в доме Грумбахов завершился, после чего и хозяева, и их гость Дагоберт Тростлер, давно уже ставший практически членом семьи, удалились в курительную комнату, где сверкающая кофемашина распространяла тонкий аромат мокко, особенно соблазнительный после обильной трапезы. На этот раз они отмечали встречу после долгой разлуки, отчего и приготовления были торжественнее обычного. Друзья не виделись целых два месяца. Грумбахи принимали морские ванны в Шевенингене[462], а затем совершали тур по Швейцарии. О местонахождении же Дагоберта никто ничего не знал, и вот теперь Виолет сгорала от любопытства. Разлив мужчинам крепкий черный кофе и снабдив их сигарами, она устроилась в уголке на своем любимом диване у мраморного камина и с нетерпением взглянула на сидящего напротив друга.

– Ну, Дагоберт, рассказывайте!

– Госпожа Виолет надеется, что мне есть что рассказать…

– И с полным на то основанием, как показывает опыт. Мы не виделись два месяца. Чтобы Дагоберт за два месяца не совершил ничего достойного бессмертия? Такого не бывает!

– Я просто позволил себе двухмесячный отпуск.

– Это я знаю, но ведь и в отпуске вы без дела не сидите! Уверена, совершенно уверена, что вы снова разоблачили какого-нибудь преступника. Не отпирайтесь, вы обязаны нам об этом поведать!

– «Разоблачение» – это, пожалуй, слишком сильно сказано.

– Ага! Значит, что-то все-таки было! Какая-то работа? Какая же именно?

– Действительно, у меня нашлась, как вы метко выразились, работа во время каникул. Чистая случайность привела меня к ней. Хотя я всерьез намеревался посвятить это время неге и удовольствиям. Мне казалось, что у меня к ним блестящие способности, и трагедия моей жизни в том, что мне так и не удается их раскрыть.

– Вот вы всегда так, Дагоберт! Начинаете философствовать или обращаетесь к лирике, когда требуется излагать факты.

– Хорошо, пусть будут факты. Готов вам чистосердечно исповедоваться. Итак, два месяца назад, пока я размышлял, чем бы занять отпуск, который великодушно сам себе предоставил, одно странное письмо отвлекло меня от этих мыслей. Оно у меня с собой. Позвольте зачитать: «Милостивый государь! Нижеподписавшийся осмеливается покорнейше просить Вас пояснить, является ли упоминаемый в Ваших рассказах господин Дагоберт…»

– Ах, да письмо-то адресовано вовсе не вам!